Яма (СИ)

3

Обижать? Да он ее убил своими словами. Убил!

Грудь пронзила настолько сильная боль, что в какой-то момент Ника решила, будто этот свирепый недуг имеет физическую подоплеку.

Невыносимо.

Вдохнуть бы… Вдохнуть… Вдохнуть не получалось. И надо ли?

К щекам прилила кровь, глаза заполнили слезы. В то время как сознанием все еще руководили сомнения, в душе сгущались мрачные сумерки. Инстинкты и чувства быстрее разума. Тот еще питал надежды, что все сказанное — лишь взрыв ярости Градского, и искал в его глазах тени сожаления.

Но ничего подобного не было.

По всей видимости, Сергея злило то, что она никак не понимает очевидных слов. Эта злость пылала в его взгляде, отражалась в напряженных мускулах лица.

Когда Нику совсем накрыло, он свои глаза прикрыл, избегая даже смотреть на нее. Это задело сильнее всего.

Пришлось приложить колоссальные усилия, чтобы не расплакаться. Не хватало еще, чтобы Град смягчился из жалости. Зажмурившись, яростно растерла глаза. Сглотнула. Вдохнула. Выдохнула.

— Почему? — с силой толкнула его в грудь.

Еще раз. Еще. Пока он не открыл глаза и не посмотрел на нее.

Нелепый и пропитанный обидой вопрос. В нем вся ее боль, растерянность и отчаяние.

Ответа не было. И уже не будет.

Она не стремилась, как сказал бы Сергей, ""сохранить лицо"". Не пыталась использовать какую-то определенную тактику. Какой вообще смысл беречь гордость, если душа разбита?

Ника только пыталась дышать. А еще — понять.

Убеждала себя не анализировать ситуацию сгоряча. Оставить все чувства и размышления на потом. Вспомнились утешения мамы, в которых она и искала истину.

— Все пройдет, милая. Образуется. Будет все хорошо, вот усидишь.

— Как? — ранимо выдохнула Ника. — Он не звонит… А мне солнце не светит, мам.

— Засветит, Ник. Обязательно. Это только лишь первые чувства. Первые. Еще, знаешь, сколько их возникнет, непрошено, негаданно? — улыбнулась женщина, крепко обнимая дочь. — Смеяться еще будешь!

Ну, что она, маленькая? Надо же понимать! Надо. В самом деле, не набиваться же Градскому насильно. Ему ведь тоже наверняка непросто разрывать эти недоотношения.

""Не кричи"".

""Не плачь"".

""Дыши…""

Она и замолчала. Только в душе кричала. Оглушая саму себя этой внутренней истерикой, дождалась, когда возникнет первая контузия.

— Окей… Поступай, как знаешь, Сережа… — заговорила с паузами, отрывисто вздыхая между словами.

Тяжело. Больно. Адово.

Завтра ведь уже точно ""без него""… Навсегда… Это конец, он сам сказал. Конец.

Внутри трясло от этого осознания. Колотило. Отчаяние и паника, возвращаясь, топили с новой силой.

И Кузнецова неожиданно выдала разумные мысли вовсе не теми словами, которыми должна была.

— Да, делай, как хочешь. Мне с тобой детей не рожать. Знаешь, сколько еще таких будет? И налюбуюсь, и наплачусь… Все, Сережа.