Яков. Воспоминания (СИ)

— Он хотел вернуть аванс, был разгневан и принял переодетого Андрэ за мадам Де Бо. И убил его.

— Яков Платоныч, — сказал Виктор Иванович, понимаясь, — все это домыслы, а нужны доказательства.

— И тем не менее, Виктор Иванович, — ответил я ему твердо, — он подозреваемый и пока останется у нас.

— Честь имею, — усмехнулся адвокат Миронов.

Он прекрасно видел, что я упрямлюсь, и знал, что если он подаст жалобу на мои действия, то меня принудят Сеславина отпустить. Но того он не знал, что я не собираюсь долго удерживать его клиента. Пока мы беседовали, мне пришло в голову, как можно просто и быстро проверить, виновен наш задержанный или нет. И сейчас я намерен был этим заняться. И после этого я либо Сеславина отпущу, на радость Виктору Ивановичу, либо получу доказательства его вины, и тогда жалобы станет мало для его освобождения. В общем, каждый будет заниматься своим делом. Я не прокурор, чтобы обвинять. Моя задача — расследование. Вот им я и собираюсь заняться.

— Дежурный, — позвал я, — Коробейников пришел?

— Так точно, — ответил городовой, дежуривший сегодня.

— Скажите ему, чтобы взял арестованного Сеславина, — велел я. — Мы едем в гостиницу.

Выйдя из кабинета, я увидел в коридоре господина Ребушинского. Опять этот щелкопер пасется в отделении! Да еще и ухмыляется довольно.

— Яков Платоныч, — воскликнул Ребушинский, едва завидев меня, — Яков Платоныч, на две минуты!

— Простите, — попытался я отвязаться от него, — мне некогда.

— А Вам мое предложение очень понравится! — заговорщицким тоном промурлыкал Ребушинский, следуя за мной по пятам.

Что ж, послушаю, все равно Сеславина еще из камеры не вывели.

— А я ведь Вас вчера видел, — улыбнулся мне господин Ребушинский своей мерзкой сладенькой улыбочкой, — вечером!

И что? Он явно ждет от меня какой-то реакции, но я не понимаю, что он имеет в виду.

— Надеюсь, Вы понимаете, что если о Вашем посещении борделя станет известно, — понизил голос Ребушинский, — то Ваша карьера, так сказать, и Ваша репутация…

Мне стало весело, как становилось весело всегда, когда пора было драться. Веселая такая злость. Шантажировать он меня решил, мокрица этакая! Господи, спасибо тебе, ты услышал наконец-то мои молитвы, этот слизняк дал мне повод. Жаль только, что мы в управлении, и я не могу на самом деле обойтись с ним так, как он этого заслуживает. Но здесь много иных возможностей, и я сейчас их использую.

— Нет, ну я понимаю, мы все живые люди, Яков Платоныч, — продолжал Ребушинский, не замечая моего настроения, — но такой чин в борделе! Скандал!

Так, теперь нужно заставить его высказать требования, чтобы шантаж был законченным.

— Я не очень понимаю, чего Вы хотите, — сказал я ему.