Это лишь игра (СИ)

– А я вчера с матерью встречался, – вдруг говорит он ни с того ни с сего.

Я останавливаюсь от неожиданности, даже забываю про свое смущение.

– Да ты что! – восклицаю невольно. – И как? Поговорили?

– Ну, конечно. Не молча же сидели, – с усмешкой отвечает он. – Поговорили.

– Ты рад?

– А чему тут радоваться? – приподнимает он бровь.

– Ну как? Мама же… вы пообщались… – бормочу я растерянно.

– Да уж, мама… – вздыхает он. – Нет, ну наверное, ты права, хорошо, что поговорили. Но она, конечно…

Он замолкает, не договаривая. А я не могу догадаться, что он имеет в виду, а расспросить стыжусь. И так он позавчера назвал меня любопытной.

– Она больна. Онкология. Говорит, что умирает, – вдруг произносит он.

– Боже… – вырывается у меня. – Герман, мне так жаль… И что, нельзя ничего сделать?

– Вроде как можно прооперироваться. Там цена вопроса – всего двести штук.

– А, так ей нужны деньги на операцию?

– Ну, естественно. Для этого она и приходила.

– Почему ты так думаешь? – меня царапает его цинизм. Тем более по отношению к умирающей маме.

– Потому что она раз за разом твердила, что пришла повидаться пока не поздно. А потом выложила справку.

– И что с того? Что в этом такого?

Качнув головой, он говорит с усмешкой:

– Все-таки наивная ты, Третьякова. Ничему тебя жизнь не учит.

– А, может, это ты видишь в людях только дурное?

Он косится на меня и снова лишь усмехается. Отвечает не сразу:

– Так ещё Макиавелли сказал, что люди всегда дурны… пока их не принудит к добру необходимость. Правда, я считаю, что чаще случается наоборот. Что большинство творят зло по необходимости, а не потому, что им нравится портить другим жизнь. Хотя и такие тоже встречаются. А мать… она будто заранее эту справку подготовила. Впрочем, за это ее трудно судить. Кому хочется умирать? Стремно только то, что она выдает все это за внезапно проснувшиеся материнские чувства.

– Ну почему ты так говоришь? Может, ей и не хочется умирать. Может, она действительно надеется в душе, что ты сможешь ей помочь. Но одно другого не исключает. Ты же ее сын, почему она не может питать к тебе чувств? И знаешь, когда человек умирает, он как раз испытывает тягу сделать все правильно напоследок. Ошибки исправить, покаяться…

Герман пожимает плечами. С равнодушным видом говорит:

– Может, и так. Не знаю. Мне, в общем-то, все равно.

– И то, что она умирает – тоже все равно? – шепчу я, глядя на него.

Он ловит мой взгляд и снисходительно улыбается.

– Нет, Третьякова, не все равно, не переживай.

– А ты можешь ей помочь?

– Дать денег на лечение?

– Ну да!

– Не знаю. У меня на карте столько нет.

– А у папы попросить разве нельзя?

– Можно, но он не даст. Мать его боится, и наверное, у нее есть на то причины.

– Но не в такой же ситуации!

Он опять замолкает.