Бестужев. Служба Государевой Безопасности (СИ)

Караульным выйти на плац и приступить к сопровождению виновного.

Не помню момента в жизни, когда я чувствовал себя хуже, чем сейчас. Такое унижение перед строем! Образцово-показательное? Наверно для того, чтобы другим неповадно было. Даже когда спал в кустах в посадке под Тамбовом, доев запеченного в костре ежа, я чувствовал себя намного уютнее. Мне тогда было пофиг на дискомфорт, главным для меня было чувство свободы. Теперь меня перед моими однокурсниками и всеми остальными учащимися лишали свободы, надев наручники и кандалы, при защелкивании замков которых, я почувствовал резкий упадок сил.

Конвоиры подхватили меня под руки, чтобы я не растянулся плашмя на плацу и повели в сторону старой башни на краю территории академии, где и находилась «губа». Бросив взгляд в сторону строя я увидел в основном брезгливые и безразличные взгляды, несколько сочувствующих и столько же довольных. Последние принадлежали Гудовичу и его друзьям. Они злорадно улыбались и втихаря демонстрировали мне непристойные жесты. Но кроме этого разнообразия эмоций была и ещё одна, главная. Страх. Курсантам наглядно показали, как выглядит наказание за грубый дисциплинарный проступок.

Я с трудом волочил ноги, бряцая цепью кандалов по брусчатке. Проректор продолжал вещать поучительные речи перед замершим как терракотовая армия строем, но я его не слушал. Да просто физически не мог — в голове шумело, в ушах звенело. Действие подавляющих наручников я ощущал впервые в жизни и очень надеялся, что этот опыт не повторится. Но, как говорится, не зарекайся.

Путь до старой башни мне показался бесконечно долгим. Состояние подавленности и бессилия было на грани болевых ощущений. Всё-таки нет, за гранью. Казалось, что боль пронзала всё тело невидимыми нитями. Уже одно наличие таких оков на руках и ногах было вполне достаточным наказанием, могли бы в камеру не кидать.

Судя по тому, как меня шмякнули об пол, это были какие-то скоты. Ну или люди Гудовича. Единственным приятным послевкусием такого «бережного» отношения было снятие кандалов. Подавленность и боль отступили, слабость осталась. Я с трудом заполз на жесткую кровать и сразу вырубился.

Среди кучи нелепых сновидений в память больше всего врезалось последнее. Я иду по улице, сгущаются сумерки, зажглись фонари. Как это чаще всего бывает во сне, они светились, но ничего не освещали, становилось всё темнее. Холодно и зябко, сыпет мелкая изморось. В тусклом свете фонаря впереди меня возникает знакомый силуэт, я узнаю отца. Он тоже меня замечает и узнаёт. Замедлив шаг, подходит ко мне. На лице злорадная ухмылка, а из рукава плаща выскакивает длинный обоюдоострый клинок. Лицо отца превращается в оскал дикой ненависти, он отводит руку назад, направляя острие на меня.