История Ирэн. Гнев (СИ)

Здесь уже Пелагея не выдержала:

— Да это же помещик Говоров выращивает, говорят даже в императорский дворец поставляет.

Лопатин кивнул:

— Точно, у него же оранжереи. Я и забыл про него, он ещё бОльший затворник, чем я был. Пелагея, его Василий…

— Василий Иванович он, — тут же ответила Пелагея и принялась накладывать завтрак. Она до сих пор старалась сама следить за тем, что ели мальчишки, Лопатин и Ирэн. Остальным подносили слуги, но о Лопатиных могла заботиться только Пелагея. Все это знали, и никто не посягал на эту роль.

Забела тоже протянул ей тарелку, и Пелагея, хмыкнув, плюхнула ему каши из кастрюли. Это много значило. Это значило, что тебя приняли, ты стал своим.

Ирина думала о том, что произошло ночью, возвращалась к признанию Забела. Вот что это за свойство женского мозга. Теперь всё то, что он делал и говорил рассматривается через призму его ночного признания. Возможно, они грубил и хамил, потому что не понимал, как может нравиться женщина, которая совсем не подходящий объект для любви с точки зрения местного менталитета. Да ещё и маркиз Уэлсли со своим ухаживанием, Байроном и розами. Конечно, графу должно было быть неприятно. И его грубоватая забота…

Ирина поймала себя на мысли, что она слишком задумалась и так ничего и не съела. А сидит ковыряет ложкой в тарелке и при этом смотрит на разноцветные тюльпаны.

Если бы Ирина посмотрела на тех, кто сидел за столом, то заметила бы, что отец обеспокоенно переводит взгляд с неё на Забела, который в свою очередь смотрит на Ирэн.

Но Ирэн не стала смотреть на то, что делают другие, она доела остывшую кашу и кивнув профессору побежала собираться. Надо было ехать в Никольский. Сегодня важный день. Старт испытаний того, что в своё время могло изменить историю прежнего мира Ирины, если бы на это обратили внимание, но здесь это произойдёт. Казалось бы, просто мыло, но это не так, это может стать практически панацеей и позволит избежать эпидемий, которые неизбежно будут*. Ведь теперь у этого мира есть она, Ирэн Лопатина."

"(Одной из самых неприятных и, вдобавок, опасных примет окопной жизни были вши, которые, разнося сыпной тиф и «окопную лихорадку», многократно увеличивали безвозвратные потери войск. От них страдали абсолютно все: русские и немцы, французы и турки, многонациональная австро-венгерская армия. Доказанный факт, что армию Наполеона в Отечественной войне 1812 года «загрызли» русские вши. В одном из госпиталей, в котором лечили всех, как русских, так и французов, за три месяца погибло более полутора тысяч человек. Позднее эпидемия распространилась и на русскую армию. Французы потеряли от тифа до 300 000 человек, русские же — около 80 000.