Бывший. Сжигая дотла (СИ)

Врать, что у меня за это время не было подстилок, я не стану.

Но не здесь. После того пьяного траха, я пытался встречаться с девчонкой в Лондоне, но она была пресная, глупая и вообще не Инга. И я забил.

И уж точно я не привел бы к себе.

Спать рядом с кем-то, кто не Инга… Это гребаное извращение.

Я подхватываю ее на руки, пинком распахиваю дверь, делаю пару шагов и прямо с Ингой на руках падаю на огромное кресло мешок, которое обнимает нас со всех сторон, как кокон. Волосы Воловецкой лезут мне в лицо, но я ни за что не разомкну руки, чтобы их убрать. Да и пусть лезут. Лучше так, чем, когда я не могу к ним прикоснуться.

Даже зарываюсь носом поглубже в эти плети-волосы, добровольно отдаваясь этим злым чарам. И плыву в их шелке. Инга — наркота. Дурман. Яд проникающий в поры, отрава, бегущая по моим венам. Моя, блядь, зависимость.

Я буду держаться пока могу, но надолго меня не хватит. Она это понимает.

Воловецкая рвано дышит мне в шею.

Нас накрывает.

Чуть шевельнувшийся пальчик, прижатый к моей груди, становится спусковым крючком.

Глава 48

Инга

Я чувствую, как меняется ритм его дыхания.

Все.

Это точка невозврата.

Биение сердца под моими пальцами ускоряется и выходит на сверхуровень, выстукивая магический такт, заглушающий все вокруг.

Предсказуемо. Неизбежно. Необратимо.

Я знала, к чему все идет, с того самого момента, как протянула ему руку там у дверей квартиры. И каждое мгновение — обратный отсчет до срыва.

Знала все, переступая порог этого дома. Осознавала, поднимаясь за Димкой по слегка поскрипывающим ступеням, чувствуя тепло сухой твердой ладони.

«Это ничего не изменит», — твержу про себя, понимая, что лгу. Это меня разрушит.

Демон несет в себе штормовой океан, и мне не выплыть. Я захлебнусь. Меня сметет. Инфа сотка.

И я ничего не делаю, чтобы это предотвратить.

Это не полет. Это падение.

То самое, свободное, о которого все замирает и обрывается внутри.

Димка стискивает меня так, что становится больно.

Поднимая голову, задеваю губами его горло и получаю разряд тока, ожог. Всего тела. В глубине его пробуждается нечто сильное, древнее, лишь отдаленно имеющее отношение к страсти. Это нечто большее.

Потребность принадлежать и присваивать.

Нужда в единении. Здесь и сейчас. С ним. Только с ним.

Всегда с ним.

И моя температура растет.

— Прости, — хриплый шепот, и горячие губы, прижимающиеся к моим векам, вытягивают из меня душу. — Посмотри на меня.

Сквозь пелену слезы, смотрю на любимое лицо и горю. Горю в последний раз.

В темном пустом доме мы пропадаем друг в друге, отбрасывая все ненужное, как шелуху. Отбрасываем прошлое, отбрасываем общее, отбрасываем одежду.