Штуцер и тесак

Выдержать такую операцию без наркоза, да еще окружающим интересоваться!

– Да так, Семен Павлович, песенку одну.

– Похожа на строевую, но слова незнакомые.

У него еще и слух отменный!

– Пойте громче, если не затруднит. Люди приустали, идти еще долго, будет веселее.

Ладно, сами напросились. Я набрал в грудь воздуха и заорал:

Командир нашей роты любил строевые песни советских времен и заставлял разучивать. А что делать, если лучших не написали? Мы орали их на плацу и на пути к стрельбищу. А что? Слова подходят и для этого времени, хотя припев нужно изменить. Нет тут полевой почты для солдат. Забрали в рекруты – считай умер для родных. Для солдата семьей становится армия…

К концу последнего припева я слегка охрип, поэтому, закончив, достал манерку из сумки, стащил с горловины стакан и жадно отхлебнул. Сначала прополоскал рот от пыли, сплюнул, и только затем напился теплой воды.

– Славная песня, – сказал наблюдавший за мной Спешнев. – Что, вправду, сами сочинили?

– Приходилось такую слышать? – ответил я по-еврейски.

– Нет, – сказал он, – необычная больно. У нас так не поют. Не возражаете, если прикажу солдатам перенять слова? Думаю, им понравится. Про егерей хорошо сказано, и про командующего. Кстати, Платон Сергеевич, могу поклясться, что вы прежде носили мундир. Шагаете привычно, песню поете ловко. Я прав?

М-да, спалился. И вот что ответить?

– Ничего не желаете рассказать? – продолжил Спешнев.

– С вашего разрешения позже, Семен Павлович. С глазу на глаз.

А то возчик встрепенулся и уши греет. Да и ближние егеря оборачиваются.

– Хорошо, – кивнул капитан и закрыл глаза.

Мы прошли еще километра полтора (версты, нужно отвыкать от привычных мер), как от головы колонны к телеге подошел фельдфебель.

– Ваше благородие! – доложил Спешневу. – Передовой дозор углядел: лес кончается. Впереди луг и река. Дорога ведет к ней, значит, брод имеется. Дозвольте встать на дневку. Лошади притомились, да и люди тоже.

– Вставайте! – разрешил Спешнев. – Лошадей распрячь, напоить и пустить пастись. Егерям помыться и варить кашу. Выполняйте!

– Слушаюсь! – козырнул фельдфебель и ушел обратно. Егеря, услышав об отдыхе, повеселели и зашагали бодрее. Я – тоже. Тело чесалось от налипшей на кожу пыли, и желало скорей окунуться в воду. Знать бы тогда, чем это кончится!

Для дневки фельдфебель выбрал поляну у края леса, раскинувшегося на высоком берегу поймы безвестной речушки. До нее метров триста. Малоезженая, заросшая травой дорога, спускалась по склону к поросшим кустарникам берегам, между которых блестела неширокая полоса воды. Едва прозвучала команда остановиться, как я рванул к ней. Подбежав, стащил с себя сумку, пропотевшую одежду и ухнул в воду.