Последний штрих к портрету

Аглая и Борис были словно продолжением своих бабки и деда, уже ушедших из жизни, но благодаря то и дело звучащему имени остающихся на устах живущих.

Вера Дмитриевна баловала Глашу разговорами нечасто, но иногда приглашала ее в свою комнату, чтобы послушать рассказы о старшей сестре, ее ровной спине, всегда ясном взгляде, аккуратной – волосок к волоску – прическе. Глаша говорила и говорила. О нарядах, которые рисовала мама для магаданского музыкального театра, о бабушкиных детских воспоминаниях, о памяти, которую она хранила о своем муже Александре Лаврове.

– Всю жизнь ей сломал, – прошептала как-то Вера Дмитриевна. – Сначала спас, и ее, и меня спас, а потом жизнь сломал. Оставил одну с ребенком, жену врага народа, погрузил в пучину отчаяния и боли. Она же ни на минуту не переставала верить, что он жив, и когда нашелся, все бросила, меня, Москву, друзей. Все бросила и уехала на эту проклятую Колыму, и девочку с собой потащила, Оленьку, цветочек ясный. Отдала замуж за энкавэдэшника, уж ты прости, Глашенька, что я так про отца твоего говорю.

– Папа был хороший человек, – сказала Глаша упрямо. – Бабушка говорила, что он деду жизнь спас. Тот, конечно, через несколько лет все равно умер, но мог и не дожить до бабушкиного приезда.

– Лучше бы и не дожил, – в сердцах сказала Вера Дмитриевна, – тогда бы все совсем по-другому сложилось и у Аглаи, и у Оли. Хотя ты бы тогда и на свет не появилась, так что, кто знает, может, все и к лучшему. Я уверена, что Аглая тебя ужасно любила.

– Любила, да, – призналась Глаша. – Скажите, Вера Дмитриевна, а у вас нет каких-нибудь наших фотографий? Бабушка вам не присылала?

Пожилая женщина тяжело вздохнула.

– Она мне и не писала почти. Тогда уехать на Колыму – это все равно что отправиться в дорогу в один конец. Мой муж в Госоркестре играл, заграничные гастроли, такие родственники ему могли крест на карьере поставить. Нет, ты не подумай, девочка, я бы от сестры ни за что не отказалась, и Борик мой был не такой, царствие ему небесное, но Аглая сама все понимала и очень себя блюла, чтобы, не дай бог, нам жизнь не испортить. Писала раз в год большое письмо с подробным рассказом о вашей жизни, я отправляла такое же в ответ. И все. Никаких фотографий.

– Жалко, – тихо сказала Глаша, – все наши фотографии в пожаре погибли, у меня ничего не осталось, совсем. Вот я и спросила, думала, вдруг…

– Бедная девочка, – Вера Дмитриевна порывисто вскочила, подбежала к Глаше и впервые с момента ее появления в квартире на Брюсовом позволила себе проявить эмоцию, прижала к себе и поцеловала в макушку, – как же тебе, наверное, больно все это вспоминать.

– Иногда воспоминания – это единственное, за что остается держаться в жизни, – сказала Аглая и улыбнулась.