Штрафники не кричали «Ура!»

— Эти русские… Среди них попадается кто угодно…

— По-русски они говорят по-другому… — почему-то шепотом объяснял Ульман. Он явно искал повод для примирения после своей выходки.

— И где же ты так освоил русский? — уже проще поинтересовался Отто. Не было смысла собачиться здесь и сейчас, когда их в любой момент могут убить.

— Меня учила одна… — Голос Ульмана вдруг потеплел. — В декабре сорок первого наша часть квартировалась в пригороде Могилева. Я служил в панцергренадерах… Может быть, слышал о дивизии «Гроссдойчланд»[1]?…

X

Отто невольно обернулся к Гансу. Он как будто видел его заново. Неужели этот медлительный молчун служил в самой элитной дивизии Вермахта? О «Великой Германии» на передовой ходило немало слухов. Считалось, что там служат лучшие парни Третьего рейха.

— Ты служил в «Гроссдойчланд»?… — с недоверием переспросил Хаген.

— Мне и самому теперь не верится… — глубоко вздохнул Ульман. — Служба в этом проклятом «пятисотом» выветривает все из головы. Делает тебя пустым, словно ты гильза от стреляного патрона… Да, я служил в «Великой Германии». Я был старательным и исполнительным солдатом. Меня хвалили уже в учебке, на полигонах Дёберица. Я знал, что попаду в «Гроссдойчланд». Я очень хотел попасть туда и очень старался. Командиры хвалили меня, говорили, что я буду хорошим солдатом… Дивизия уже тогда была лучшей из лучших… Я удостоился похвалы самого полковника Гёрнлейна. Помню, несколько дней ходил сам не свой после того, как он пожал мне руку… Вскоре нашему командиру дивизии дали чин генерал-майора. Сам генерал-майор лично выразил мне устную благодарность… Во время моторизованного марша я быстро устранил поломку нашего мотоцикла и еще двух мотоциклов… Мы наступали на Орел. Помню, я готов был взять этот город штурмом в одиночку… Так я рвался в бой… Если бы мне дали тогда проявить себя в деле…

Ульман умолк. Он заметно разволновался от собственного рассказа. Точно сейчас переживал все, о чем он говорил.

— Но вместо боя нас перебросили в Речицу. Небольшой городок на берегу широкой реки… Это где-то в Белоруссии… Чистенький, уютный. Чем-то напоминал мне Бад-Кройцнах пригород в районе Мемель-штрассе. Там у меня тетка жила… Мы стояли в Речице две недели. Я и еще двое — командир расчета Бёренд и мой товарищ Мартин — квартировали у местного немца. Мы называли его «русаком». Он был пожилой, невеселый, с тяжелым, недобрым взглядом. Его звали Адам. Ты не поверишь, но хозяйку, его жену, звали Ева. Фрау Эфа… Так я ее называл. Она тоже была не особо приветлива с нами. А ведь они должны бы радоваться. Мы наконец-то освободили их от сталинской власти… Особенно не рад был своим квартирантам хозяин. Его можно было понять. У него была дочка. Они ее звали Лена, на русский манер.