Шторм Z. У вас нет других нас

И, пожирая двуногих пачками, кого-то из них стихия оставляет в живых, обслуживать себя.

А животным можно только спасаться от неё.

К животным эта стихия абсолютно и тотально враждебна. У животных практически нет мест, где можно спрятаться (если только двуногие позовут к себе в яму), у животных только шкура и шерсть, бессильные перед любым, самым крошечным, осколком…

Кто-то скажет, а может, и усмехнётся: мол, столько сострадания к каким-то птичкам и зверюшкам, а в это время наши ребята в госпиталях, без рук и без ног. А сколько людей, включая детей, стариков осталось без жилья…

Упрёки, по существу, я всё равно приму только от тех, кто, как и я, сидел в разрушенном домике с автоматом в руках и смотрел, как по дороге, под разрывы кассеток, бежит напуганный фазан.

Вот если такой человек скажет мне: «Э, заканчивай со своими фазанами», я его услышу.

Но он так не скажет.

Именно так он представился мне, когда мы познакомились в том злосчастном «доме с соломой».

Маленький, сухощавый, жилистый, он похож на индейца. Ему пятьдесят, но он очень бодр, силён и вынослив. Он в превосходной форме. Сгусток одновременно и энергии, и ледяного спокойствия.

Да он и есть самый настоящий индеец.

Когда в Н-ку заходят группы наших бойцов, именно Казань, знающий все окрестности, все минные поля, все входы и выходы в любую лесополку, заводит и выводит их.

Казань точно знает, когда и как, с какой скоростью надо идти.

Он знает и когда можно идти, и когда надо залечь в укрытие. Спорить с ним бесполезно. Если он считает верным, он может завести группу в укрытие и сидеть там с ней несколько часов.

Его не стоит в это время тормошить и задавать глупые вопросы: «А когда пойдём-то?»

Он не будет отвечать, вслушиваясь в гул канонады и задумчиво покуривая сигарету за сигаретой.

Казань разговаривает только тогда, когда он хочет говорить. Когда говорить он не считает нужным, его невозможно заставить это делать.

Он будет сидеть, смотря в одну точку своими прищуренными глазами и медленно курить, пропуская все слова, обращённые к нему, мимо ушей.

Всю свою жизнь Казань провел в тюрьмах. На свободе он был суммарно с 18 лет года полтора.

Но он не «Шторм Z», нет.

Он контрактник. Совершив очередное своё преступление, Казань, прищученный ментами за жопу, отправился в военкомат и сбежал из-под их носа на войну.

Так он сам сказал мне.

Глядя на него, я подумал, что не мне, конечно, определять человеческие судьбы, но именно здесь он на своём месте.

Что бы делал он в своём Верхнем Уфалее?

Пил бы, воровал, дрался.

У Казани нет ни жены, ни ребёнка. Есть угол, оставшийся от покойных родителей, да и только.

Всю свою жизнь проскитавшись по тюрьмам и лагерям, он стал очень неприхотлив. Он мог упасть где-то в углу на пол и мгновенно заснуть. Будить его никогда было не надо.