Ониксовый шторм

– И как, пришла в себя? – Его голос прозвучал умопомрачительно низко.

– Немножко ранимая после допроса о моем интеллекте и личной жизни, но в целом ничего.

Под бульканье последней воды в стоке я потянулась направо за мягким белым полотенцем, которое оставила на скамеечке, потом отвернулась от Ксейдена и встала, быстро завернувшись в ткань.

– «Ничего», – повторил он. – Не кружится голова? Ничего не болит? Не устала? А то мы летели сюда всю ночь.

– Не уверена, что смогу подняться по Полосе… – Я наклонилась, выжимая волосы над ванной. – Но да, чувствую себя хорошо, насколько возможно.

– Хорошо, – шепнул Ксейден над моим ухом, и я охнула от удивления, когда он схватил меня за талию и развернул к себе. – Потому что мне надоела эта вежливость.

И его губы впились в мои.

Глава 25

Самым бесполезным словом в языке аристократии было и навсегда останется «любовь». Брак – необходимое зло, чтобы продолжить род. Не больше. Приберегите любовь для своих детей.

Конфискованное письмо Фена Риорсона неизвестному получателю

Я отбросила полотенце и здравый смысл, обхватив Ксейдена за шею и отдаваясь всей душой поцелую. Какая разница, что мы в доме с множеством слуг и виконтом, которому я не доверяю? Что Ксейден наложил ограничения на наши отношения в последние шесть недель? Он целовал меня, будто задыхается, а я – его воздух, и только это имеет значение – только этому я разрешила иметь значение."

"Я поскользнулась на плитке, переступила мокрыми ступнями, а потом под ними не осталось ничего – он поднял меня к своей груди. И от ощущения моей голой груди на его мокрой коже я выдохнула ему в губы.

Ксейден издал стон, подхватил меня одной рукой под задницу, а я обвила ногами его талию. Перед тем как скрестить лодыжки, я столкнула его полотенце на пол, и больше между нами не было ничего, и он целовал меня до безумия, лишая логики и заменяя ее чистейшим желанием.

Наши губы сталкивались вновь и вновь, без всякого изящества или мастерства. Флирту или играм места больше не было. Нет, только голод и наглое, голое требование. Это охренительно идеально, необузданно – абсолютная жадность.

Все вокруг сдвинулось – а может, только мы. Так или иначе, освещение изменилось, а я вдруг оказалась на краю небольшого столика в нескольких шагах от окна спальни. Я оторвала губы от губ Ксейдена, чтобы узнать, где мы, но он тут же поймал меня за подбородок и притянул обратно.

– Нас никто не заметит. Я проверял, – успокоил он и вновь с головой отдался поцелую, одним движением языка убрав из моих мыслей все возражения.

Минутку. Он проверял. Он к этому готовился.

О боги, наконец-то все может случиться.

Во мне пронеслись жар и вожделение, оживляя и оголяя каждый нерв.