Шпион федерального значения

Характерно клацнул привычно передернутый затвор, и черное вороненое дуло с маленькой дыркой, в которой притаилась, из которой выглядывала, выискивая жертву, смерть, уперлось в лица.

— Я сказал — встал и пошел! — злобно чеканя слова, произнес Сашка.

Солдат встал и отошел на шаг.

Наработанные за год рефлексы и вид наведенного на них оружия заставили подчиниться.

— А теперь — шагом марш!

Бойцы нехотя стали пятиться и отступать.

Чеченка, прикрываясь сорванной с нее одеждой, испуганно глядела на солдат, один из которых, хотя до того тоже гнался за ней, теперь хотел стрелять в других. Она ничего не понимала, кроме одного, кроме того, что тот солдат с автоматом здесь самый главный и что он защищает ее.

— Пошли! — сказал Сашка чеченке, кивнув ей в сторону.

Он стремился уйти отсюда, убежать, чтобы не пришлось стрелять. В своих…

Они разошлись — бойцы его отделения в одну сторону, он с чеченкой в другую. Разошлись как враги.

Он отступал, все убыстряя шаг, поводя дулом от одного бойца к другому, упреждая каждое их движение. Он боялся, что кто-нибудь из них попытается рвануть с плеча свое оружие и тогда ему придется остановить его автоматной очередью, которая перечеркнет не только его, но и стоящих рядом солдат.

Но никто не шевелился и не пытался ничего предпринять, понимая, что он выстрелит — рефлекторно, упреждая встречный выстрел, на случайное, показавшееся подозрительным движение, на угрозу.

Они сами так стреляли, они были учеными…

В ста метрах Сашка развернулся и вначале быстро пошел, а потом побежал, схватив чеченку за руку. Он ожидал пущенных ему в спину очередей, но их не было. Его почти сразу же скрыл лес.

Он бежал, увлекая за собой пленницу, наверное, с полчаса. Так, на всякий случай, — опасаясь маловероятного преследования. Чеченка, которую он держал, не отпуская, не пыталась вырываться, наоборот, вцепилась в его руку свободной рукой, часто и опасливо оглядывалась. Он защитил ее, спас, и она поверила ему.

Когда они задохнулись и выбились из сил, они упали на землю. Чеченка так и не отпустила его, потому что другой защиты у нее здесь не было. Она сидела рядом, вплотную, прижимаясь к его боку, и тихо плакала, уронив голову ему на плечо. Ее плечи и все ее тело вздрагивали.

Он, ничего не имея в виду, а просто жалея ее, протянул руку, положил ее ей на голову и, притянув, стал довольно неуклюже гладить платок и выбившиеся из-под него волосы. Он гладил девушку, как гладят испуганных детей, чтобы успокоить их, чтобы они перестали рыдать.

Он гладил ее и чувствовал ее всю, ее разгоряченное бегом, вздрагивающее тело, ее упиравшуюся, расплющенную по его груди — грудь. И его рука стала каменеть, стала мелко дрожать, ощущая под собой мягкие, щекочущие ладонь волосы. И сам он тоже стал как каменный.