Шпаги и шестеренки

Кто дома? Что нового? – спросил Фридрих, подавая Ленхен цилиндр.

– День добрый, герр Энгельс. Карл дома. А Женни с девочкой в Регентском парке. Только ушли…

Что ж, пожалуй, это и к лучшему. По крайней мере, можно будет откровенно поговорить, по-мужски, о женских выбрыках Лиззи.

Карл сидел в своем кабинете, обложившись книгами и рукописями. Гений политэкономии – хоть бы он номера страниц на листах проставлял. А то ведь потом сам не разберет, что за чем. И мировая история пойдет не в том направлении.

– Мавр, оставь враждебный «Капитал» и прими друга-капиталиста!

Шутка эта никогда не устаревала. Карл вежливо вскочил со стула и пошел навстречу, растопырив пятерню для приветствия по-пролетарски.

– Здравствуй, Фри!

«Мавром» Маркса звали издавна – за смуглую кожу и красивую жену. А прозвище Фри у Фридриха появилось не так давно, лишь когда они все переехали в Лондон. Это был первый успех Маркса в творческом, революционном освоении English[23]. И, пожалуй, последний. Нет, говорил-то он свободно, но с большим акцентом. Да еще плохо улавливал разные тонкости, двусмысленности, так любимые им, когда общались на немецком."

"Впрочем, ни до тонкостей, ни до двусмысленностей дело сейчас не дошло – в кабинет растревоженной валькирией влетела Ленхен.

– Карл, герр Энгельс, к вам посетитель!

– К нам? Почему «к нам»? Откуда он знает, что и я здесь? – удивился Фридрих.

Маркс тревожно насупил брови – неужто опять провокации пруссаков?

– Не ведаю. Но он спросил вас обоих. А сам, сказал, представится только вам. Так впустить?

– А как он выглядит? Возраст, цвет волос, деловое платье, раса, происхождение? – забросал вопросами Маркс. Склонность к систематизации всегда была его сильной стороной.

– Белый, молоденький, лет шестнадцати. Но выглядит старше – сильный такой. «Спортсмен», как говорят англичане. Только все одно не старше шестнадцати, глаза еще глупые. Платье – обычное, студент на каникулах.

Карл и Фридрих обменялись взглядами и одновременно кивнули головой: впустить.

В комнату вошел паренек, действительно испуганный. Но не трус. И не слабак. Это был испуг человека, привыкшего к драке, однако неожиданно оказавшегося в ситуации, когда драка убийственно бессмысленна.

– Добрый день, господа! Я наслышан о вашем благородстве и умоляю о помощи.

Энгельс хорошо отличал лондонский говор от акцента Манчестера (где у него стояла пока еще не самодвижущаяся фабрика). Однако тут было совсем другое произношение, трудно определяемое на слух.

– Горничная сказала, вы знаете, как нас зовут. Позвольте и нам узнать ваше имя.

– Мое? – юноша сглотнул слюну. – Меня зовут Дейл. Дейл Рухтра.

– Какая необычная фамилия. Вы индус? – уточнил Маркс.

– В некотором смысле – да.

– Отлично. Мы, немцы, очень любим детей Ганга.