Частная школа

На самом деле, Дина сейчас отсекла от себя то, что происходило вокруг, и мысленно прокручивала последние пару часов. Неизвестно зачем. Поскольку это та ещё пытка — снова и снова переживать самый горький момент в своей жизни, всё равно что терзать свежую рану. Но ни о чём другом больше попросту не думалось.

Особенно тяжело было от того, что в душе́ она понимала: Эрик не просто обиделся. Он принял решение вычеркнуть её из своей жизни навсегда и не отступится — его и в меньшем-то трудно заставить поменять мнение.

К тому же, он ведь и накануне ходил с таким настроением: они слишком разные, между ними пропасть, её окружение считает, что он ей не пара. И это она горячо его убеждала, что никакой пропасти нет и никто так не считает, а если и считает, то ей плевать на предрассудки. А тут даже не окружение, тут она сама высказалась предельно ясно и унизительно… И теперь он думает, что она обычная лицемерка.

— Дин, — позвала её Полина. — Ты как?

— Никак, — отозвалась она.

Она повернулась на бок и, уткнувшись лицом в подушку, горько разрыдалась. Но если б только слёзы хоть самую малость облегчали боль!

Полина сначала неловко топталась рядом, потом, когда рыдания стали чуть тише, принесла воды, тронула её за плечо:

— Дин, на вот, попей. Не плачь, успокойся.

Дина оторвала мокрое лицо от подушки, присела, взяла стакан, но, подняв на подругу, припухшие глаза, сказала:

— Зачем мне успокаиваться? Почему я должна успокаиваться? Как я могу успокоиться, если моя жизнь кончена?

— Да не кончена ничего, ну что ты такое говоришь… — залепетала Полина. — Ты красивая, здоровая, успешная. У тебя есть друзья, родители… У тебя столько возможностей! Всё ещё у тебя впереди!

— Да ничего мне не надо! — всхлипнула Дина и припала к стакану. Пока пила, зубы мерно постукивали о стеклянный край.

— И Эрик твой отойдёт ещё. Вот остынет немного, вы поговорите и помиритесь. Катя, скажи, так ведь?

Катя, разложив вещи, теперь сидела тихо, на краешке стула, и смутилась, когда к ней обратились.

— Я… я не знаю. Он очень остро воспринимает, когда обманывают его доверие и предают. А тут ещё и публичное унижение… Мне кажется, он даже слушать теперь ничего не захочет.

— Ой, всё, ладно, — отмахнулась от Кати Полина. — Видишь, человеку плохо? Могла бы и не сыпать соль на рану…

— Нет, она права, — остановила её Дина. — Так оно и есть…

К счастью, на этаже погасили свет, и тягостный разговор закончился сам собой.

Лёжа в темноте, Дина, словно мантру, повторяла мысленно: «Я всё равно докажу ему… я всё ему объясню… Не захочет слушать? Выслушает! Обязательно выслушает. Завтра же…»

59"

"Всю ночь Дина металась словно в бреду. Сны, как хаотичные обрывки кошмаров, терзали разум. И утром она проснулась совершенно больная. Воспалённые веки горели.