Шипучка для Сухого

Что тебе надо, Олег? Что?

Зачем ты пришел?

Уходи.

Мне трудно дышать.

Он делает шаг ко мне, все так же, молча.

Берет ключи из ослабевших пальцев.

И открывает дверь."

"А я падаю. Прямо ему в руки. И умираю от мгновенно обрушившегося на меня, такого знакомого, такого острого его запаха. Настолько родного, что скулы сводит от желания немедленно уткнуться в его шею и дышать, дышать, дышать… До боли в груди, до одурения, до головокружения.

Он меня буквально вносит в прихожую.

Я не соображаю ничего. Понимаю только, что руки его скользят по телу, делают больно и так сладко, так нужно, так долгожданно.

Я хочу запротестовать. Я хочу сказать, чтоб он уходил.

И не могу.

Нет голоса. Никакого, вообще. Нет мыслей. Нет осознания.

Только желание есть. Дикое, бешеное, бесконечное.

Дышать им. Трогать его. Смотреть на него.

Олег! Зачем ты пришел? Как мне теперь жить, Олег?

Мы как-то очень быстро перемещаемся в пространстве моей немаленькой квартиры, оказываемся в спальне.

Я чувствую его грубые движения, он пытается содрать с меня платье, рвет его, глухо матерясь. А я держусь за его плечи, не в силах оторвать руки. Потому что, кажется, оторвусь — и все. Он исчезнет. Просто исчезнет, как мираж.

А я проснусь.

А я не хочу просыпаться.

Я хочу его чувствовать, вдыхать, ощущать.

Тяжесть его тела на мне — одновременно мощный отсыл в прошлое и что-то невероятно новое.

Гладкость его кожи под пальцами — огонь, я обжигаюсь, но не прекращаю трогать. Потому что мне надо убедиться, что он — материален. Что он — здесь.

— Олька, — шепчет он, стискивая меня до боли, не рассчитав силу, и мне это так нравится, Господи, я так этого хочу! — Олька… Моя Олька…

Его губы, сухие, обветренные, жесткие. Он не целует, он сжирает меня, выпивает мой поцелуй до дна, до последней капли иссушает.

Он, кажется, тоже одурманен, как и я. Огромные зрачки, затопившие всю радужку, сухое острое лицо, напряжение, ожидание, утыкается в мою шею и тоже дышит, дышит шумно и глубоко.

— Олька… Я подыхал без тебя…

И я. Олег, и я!

Я — просто не жила.

Я — умерла.

Он приподнимается, смотрит опять, а потом наклоняется и целует. Одновременно делая резкий рывок.

В меня.

И это… Да!!!

Это больно! Так и должно быть, наверно, если не подпускать к себе никого пять лет.

Это шокирующе. Это…

В голове по-прежнему пусто, поэтому я не могу даже осознать, что чувствую.

Просто прижимаюсь, теряя последнее дыхание, обхватываю его ногами, и Олег понимает это правильно. И уносит меня из этой реальности.

Больше я ничего не соображаю, ничего не понимаю, ничего не вижу. Только его. Только так. Только с ним.

И это похоже на возрождение Феникса. Из боли и огня.