Шестерки умирают первыми

Кира настаивала на своей правоте, Дмитрий как мог защищал друга, но чем больше аргументов в его пользу он находил, тем острее делались подозрения.

— Дима, перестань, — наконец устало сказала Кира. — Ты сам не веришь в то, что говоришь.

Платонов понимал, что она права.

До самого позднего вечера они ни словом не обмолвились о том, что произошло в прихожей. Но чем ближе подходил момент, когда надо будет ложиться спать, тем явственнее ощущалась возникшая между ними неловкость. Они долго пили чай на кухне, оттягивая решительную минуту, заводили какие-то необязательные разговоры, задавая друг другу ненужные вопросы и давая на них чрезмерно обстоятельные ответы. Наконец Платонов поднялся.

— Тебе надо отдыхать, Кира, — ласково сказал он. — Иди ложись.

Она вопросительно посмотрела на него, словно говоря: «А ты? Ты пойдешь со мной или будешь спать на кухне?» Но промолчала.

— Иди, милая, — повторил он. — А я приду потом пожелать тебе спокойной ночи.

Дмитрий быстро постелил себе на раскладушке, снял рубашку и носки и в одних джинсах зашел в комнату. Кира уже лежала в постели с книжкой, и он заметил, что лицо ее не было расслабленным, как у человека, собирающегося уснуть. Он присел на краешек дивана и осторожно погладил Киру по волосам. В ответ глаза ее вспыхнули тем самым огнем, который он уже не раз замечал. Но на этот раз лицо ее не оживилось, не порозовело, напротив, она была бледна, губы сжались, шея напряглась. Кира вскинула руки, обхватила его за шею и притянула к себе, и Дмитрий ясно почувствовал, как она дрожит.

«Да что это с ней? — с холодным удивлением подумал он. — Похоть разбирает, что ли? Ну, повезло мне, похотливая убийца-маньячка»."

"Он машинально делал все, что нужно делать, запустив руки под одеяло и лаская ее шелковистую гладкую кожу, касаясь губами ее лица и шепча едва слышные нежные слова, и настороженно наблюдал за ней, чтобы точно понять, чего она хочет: только убедиться в его расположении или получить все сполна по полной программе. Внезапно Кира открыла глаза, и Платонов увидел в них неприкрытый ужас, граничащий с паникой.

— Что с тобой, милая? — тихонько спросил он, целуя ее в шею. — Я что-то делаю не так?

— Дима, я не хочу умирать, — быстро зашептала она. — Я не хочу, не хочу, не хочу. Я боюсь. Если он меня выследил, он может нас убить.

«Слава богу, она не сумасшедшая, — с облегчением подумал Платонов. — Нормально развитый инстинкт самосохранения заставляет ее перед страхом смерти самоутверждаться в качестве живого существа. Что можно противопоставить смерти? Только продолжение рода. Поэтому перед ее лицом повышается сексуальная активность. Но она что-то уж слишком боится. Похоже, она знает больше, чем я. Значит, она о чем-то умалчивает.