Неизвестные приключения Шерлока Холмса

Из кармана халата Холмс извлек старинную золотую табакерку с вмонтированным в крышку огромным аметистом, подарок короля Богемии.

– И теперь за каждым шагом сэра Джервейза Дарлингтона пристально следят, – добавил он. – Если он попытается связаться с каким-нибудь подозрительным человеком, на ипподром его больше не пустят. А возможно, дело вообще кончится тюрьмой. Никак не могу припомнить кличку лошади, на которую он тогда ставил…

– Бенгальская Леди лорда Хоува! – воскликнул я. – Происходит от Индийского Раджи и Графини. Финишировала, обойдя остальных на три головы. Хотя, конечно, – скромно добавил я, – в скачках я разбираюсь немногим лучше вас.

– Да неужели, Уотсон?

– Ваши подозрения, Холмс, в данном случае неуместны и даже оскорбительны! Я человек женатый, на счету в банке кот наплакал. Кроме того, скачки обычно проводятся в такую чудовищную погоду…

– А кстати, скоро ведь Большие национальные скачки в Эйнтри.

– О Господи, верно! И лорд Хоув собирается выставить на них двух лошадей. У его Громовержца очень хорошие шансы, а вот от кобылы по кличке Ширнесс ожидать особо нечего. Но полагаю, – добавил я, – скандал в этом поистине королевском виде спорта невозможен. К тому же лорд Хоув – человек безупречной репутации.

– Вот именно. Как человек безупречной репутации, он сэру Дарлингтону не товарищ.

– Но почему вы считаете, что сэр Джервейз не представляет для вас интереса?

– Будь вы знакомы с этим джентльменом, Уотсон, вы обнаружили бы в нем полное отсутствие интереса к чему бы то ни было. Кроме, пожалуй, боев тяжеловесов. – Тут Холмс присвистнул. – Черт! Как это я забыл? Сэр Джервейз был среди тех, кто сегодня утром наблюдал за моей малоинтересной схваткой с Забиякой.

– Налицо весьма типичный случай, мой дорогой Холмс. Каждый врач знает, что пациент с травмой, подобной вашей, и даже обладающий незаурядным чувством юмора, становится неразумен, как дитя.

Холмс защелкнул крышку табакерки и убрал ее в карман.

– Я безмерно благодарен вам за заботу и за то, что вы здесь, Уотсон. Но буду еще признательнее, если на протяжении ближайших шести часов вы не произнесете ни слова. Иначе я не выдержу и ляпну такое, о чем потом буду долго сожалеть.

Мы погрузились в молчание и не разговаривали даже за ужином, а после допоздна засиделись в уютном кабинете. Холмс сосредоточенно и мрачно проставлял индексы в своих записях о преступлениях, я погрузился в чтение «Британского медицинского журнала». В комнате не раздавалось ни звука, кроме тиканья часов да потрескивания дров в камине. А на улице и в каминной трубе завывал промозглый мартовский ветер, и крупные капли дождя барабанили в стекла.

– Нет, нет! – неожиданно воскликнул мой друг. – Оптимизм – это глупость.