Шерхан

Сердце отбивает сумасшедший ритм, зарытая обида на дне души рвется наружу, желая показать себя во всей красе.

Всему приходит конец. Всему. Жизни. Времени. Терпению. Любви. Ненависти. Ничто не живет вечно. Я думал, что ненависть, которая почти всю жизнь меня бодро поддерживала, подсказывала лучшие пути для реализации своей мести, будет во мне всегда. Ан нет. Когда столкнулся с врагом лицом к лицу, увидев не наглого ублюдка, а постаревшего старика, который внезапно обрел в моем лице семью, я его пожалел. Сделал исключение, впервые переборол свои эмоции. Сблизиться — не сблизился, но он жил, все еще продолжал топтать эту землю.

Второе мое исключение стала Лера. С ней я поверил в то, что могу обрести свою семью, реализовать свою любовь в жене и детях. Но где-то произошел излом моих и ее линий на ладони, и вместо того, чтобы быть вместе в трудную минуту, мы были по отдельности. Наверное, нам стоило поговорить в первый же день после потери ребенка, дать боли вылезти наружу, наораться, нарыдаться, вместо этого, мы эту боль оставили в себе, не позволив ей переступить порог реальности. Я держался до последнего, Лера сломалась. Всего себя внедрить в нее я не мог, просто еще не придумали, как один человек может влезть душой в душу другого, чтобы тот жил его силами. Я поддерживал, как чувствовал, но видимо этого оказалось мало.

— Яр, — Гриша присаживается напротив меня, я поднимаю голову, смотрю в голубые глаза и усмехаюсь. — Прости… Я хреновый друг.

— Ты пиздец, какой хреновый друг, но при этом я за тебя всех порву, как тузик грелку.

— Я знаю. Ты для нас стал этаким темным ангелом-хранителем. Мне кажется, или ты плачешь?

— Че? — улыбаюсь, вытирая действительно влажные глаза. — Это всего лишь вода.

— Конечно, с содержанием соли.

— Иди в транду, пацаны не плачут!

— Да-да, крутые мужики на байках не имеют слез, они суровы и розовые сопли точно не про них.

— Вот именно, — хмыкаю, Гриша встает и подает мне руку, я хватаюсь за ладонь, рывком меня поднимает. Секунду смотрит в глаза, потом резко обнимает, сжимая чуть ли не хруста.

— Я рад, что ты тогда не отказался от пирожка, — тихо произносит, слегка отстраняясь. — Я, конечно, потом много совершил ошибок, жалею только об одной: что испугался и открестился от нашей дружбы, потеряв почти десять лет. Но знай, что всегда о тебе думал, всегда искал глазами твою фигуру, и даже как-то остановил одного парня, сзади похожего на тебя.

— Проехали, главное то, что сейчас.

— Так ты все-таки расскажешь, что с тобою случилось? — Гриша склонил голову набок, я шарю по карманам, достаю пустую пачку от сигарет.

— С Лерой поругался. Сейчас даже как-то неловко, что оставил ее.

— Ей тяжело, женщины все-таки более тонко все переживают, но и ты не железный.