Шепот гремучей лощины

Не верилось гадам, что с коровником это они вдвоем с Василем Петровичем, отвергали они такой подвиг.

Эсэсовец все говорил, все задавал и задавал вопросы, а Григорий молчал. Самое главное он понял, Севы и Митяя у фрицев нет, а все остальное – дело десятое. Попить бы… Хоть чего-нибудь, хоть воды…

Молчание эсэсовца начало раздражать очень быстро. Нетерпеливый попался немчик, без арийской сдержанности. Настолько нетерпеливый и несдержанный, что не побрезговал замарать руки, бить Григория взялся сам. Бил основательно, сначала кулаками, потом прикладом. По лицу бил, под дых, по простреленной руке. Григорий рычал и стонал, но не столько от боли, сколько от бессильной ярости. А еще от голода. Слишком близко был немчик, слишком сладко пах. Особенно, когда разбил в кровь костяшки пальцев об его, Григория, физию. Вот тогда-то голод сделался невыносимым, таким, перед которым ни один партизан бы не устоял. А Григорий не партизан, он всего лишь вор-рецидивист, решивший поиграться в героя.

– Говори! Говори!! Говори!!!

За каждым ударом следовало это яростное «Говори», и брызги его, Григория, крови летели во все стороны. Этак крови в нем совсем не останется. Чтобы перестали бить, он сник, притворился, что отключился. Ему нужно было подумать, собраться с мыслями и силами.

Не дали – окатили ледяной водой. И сразу как-то полегчало. Вода не утолила голод, но утолила жажду, в мозгу слегка прояснилось. А эсэсовец продолжил допрос. Эсэсовец желал знать, где прячутся партизаны.

– Скажу, – просипел Григорий едва слышно. – Не бейте, скажу.

– Говори! – Эсэсовец встал напротив, уже ближе, но все равно недостаточно близко.

Григорий зашептал. Шептал всякую абракадабру, но так тихо, чтобы фриц, не расслышал, чтобы наклонился пониже."

"Наклонился, крепко ухватил его за подбородок, заглянул в глаза. Это он зря: и что хватал, и что заглядывал. Нынче Григорий и сам себе в глаза смотреть бы не рискнул. А от разбитых костяшек пахло кровью, так сильно, что зашумело в ушах. Продолжая бубнить что-то неразборчивое, Григорий подался вперед со стремительностью, которой никто от него не ожидал. Шея фрица едко пахла одеколоном, но стоило лишь впиться в нее зубами…

…В глазах больше не темнело, перед глазами теперь взрывались снаряды, а чужая жизнь была вкуснее самого вкусного вина.

Визжащего как баба фрица отбили. Отбивали прикладами, оттаскивали Григория прямо со стулом, а потом избивали долго и яростно. В какой-то момент ему даже сделалось больно, но за глоток жизни он был готов заплатить куда большую цену. Теперь он их понимал. И фон Клейста, и его сестру-ведьму, и несчастную Зосю. Ненавидел в себе всю эту мерзость, но все равно понимал. Быстрей бы уже убили, забили до смерти, чтобы не мучиться. Нет, не из-за боли, а из-за совести.