12 шедевров эротики

Он обладал довольно приличной внешностью, был достаточно благовоспитан, развязен и любезен, чтобы рассчитывать на удачу. В обществе — в смешанной, подозрительной и малокультурной среде государственных деятелей того времени — он пользовался успехом.

О нем всюду говорили: «Ларош будет министром», — он и сам был в этом убежден более твердо, чем все остальные.

Он был одним из главных пайщиков газеты старика Вальтера, его товарищем и союзником во многих финансовых предприятиях.

Дю Руа поддерживал его, веря в его успех, смутно надеясь, что в будущем он будет ему полезен. Впрочем, он только продолжал дело, начатое Форестье, которому Ларош-Матье обещал орден Почетного легиона в случае, если победа будет одержана. Теперь этот орден украсит грудь нового мужа Мадлены — вот и все. В общем ведь ничего не изменилось.

Всем было ясно, что ничто не изменилось, и сослуживцы Дю Руа придумали ему кличку, которая начинала его раздражать.

Его стали называть «Форестье».

Как только он входил в редакцию, кто-нибудь кричал: «Послушай, Форестье». Разбирая письма в своем ящике, он делал вид, что не слышит. Голос повторял громче: «Эй, Форестье!», — и слышался заглушенный смех.

Когда Дю Руа направлялся в кабинет редактора, тот, кто его звал, останавливал его, говоря:

— Ах, извини, пожалуйста, я хотел обратиться к тебе. Какая глупость, — я тебя постоянно путаю с этим несчастным Шарлем. Это оттого, что твои статьи чертовски похожи на его. Все это находят.

Дю Руа ничего не отвечал, но приходил в ярость, и глухой гнев против покойника зарождался в нем.

Сам Вальтер однажды заявил, когда разговор зашел об удивительном сходстве оборотов речи и мыслей в статьях нового заведующего политическим отделов и его предшественника:

— Да, это Форестье, но Форестье более зрелый, более живой, более мужественный.

Он спокойно закрыл шкаф и сказал намеренно громко, чтобы его услышали:

— Всюду есть дураки и завистники.

Он был уязвлен в своем самолюбии и тщеславии — в этих неотъемлемых свойствах литераторов, делающих их, будь то репортер или гениальный поэт, одинаково подозрительными, настороженными и обидчивыми.

Это имя «Форестье» резало ему слух; он боялся его услышать и чувствовал, что краснеет при одном звуке его.

Для него это имя сделалось язвительной насмешкой, более того — почти оскорблением. Ему слышалось в нем: «Твоя жена делает за тебя работу так же, как делала ее за другого. Без нее из тебя ничего бы не вышло».

Он охотно допускал, что из Форестье ничего не вышло бы без Мадлены; что же касается его, то это другое дело!

Навязчивый образ преследовал его и по возвращении домой. Теперь уже все в доме напоминало ему о покойном — вся мебель, все безделушки, все, к чему бы он ни прикасался.