Укрой меня от замыслов коварных; Делирий; Возвращайтесь живыми!; Шанс на независимость

Роман поймал себя на мысли, что он мог бы заставить её забыть о его существовании. Либо наоборот – броситься в объятия.

Юна бросилась к нему, обняла, прижалась лицом к груди. Плечи её задрожали.

Он замер, не зная, что делать, осторожно обнял за плечи.

– Успокойся, мы же не расстаёмся навеки. Вы переедете, устроитесь на новом месте, ты найдёшь работу, познакомишься с умным парнем…

– Мне никто не нужен! – еле слышно прошептала она.

– Ты красивая, добьёшься всего. – Роман послал мыслеволевой приказ у с п о к о и т ь с я. – Верь мне!

Она вздрогнула, прислушалась к себе, резко отстранилась. Глаза девушки сухо блестели.

– Никогда больше т а к не делай!

– Как? – растерялся он.

– Я чувствую… ты пытаешься меня успокоить. Не надо!

– Хорошо, не буду, – пообещал он.

– И я знаю, что она тебя не любит. – Юна бросила взгляд на стол, где всё ещё стояла рамочка с фотографией Даниэлы. – Если бы любила – жила бы здесь. Прощай.

Она повернулась к двери, но вдруг метнулась назад, поцеловала и исчезла за дверью, так что он ничего не успел сказать. На губах таял жасминный отпечаток поцелуя.

Лишь позже пришла мысль, что он не спросил, как обстоят дела с коленом девушки, исцелил он его или нет. Хотя, судя по её стремительности, колено её больше не беспокоило.

Через полчаса на лестничной площадке зазвучали голоса.

Соседи стояли с сумками в руках, все трое: Варсонофий, Нина Александровна и Юна. Оглянулись на него.

– Я помогу, – пробормотал он.

– Не надо, мы справимся, – отказался модератор псковского отделения «Триэн». – Взяли только самое лёгкое, через месяц приеду, заберу остальное. Будь здоров.

– Как нога? – Роман перевёл взгляд на Юну.

– Спасибо, хорошо, – ответила за неё мать. – Танцует по утрам. Говорит, снова спортом начнёт заниматься.

Роман окунулся в глаза девушки и словно умылся родниковой водой. Хотя последним ощущением была печаль. Юна не хотела уезжать, а главное – любила его, и ничего с этим поделать было нельзя.

Семья Солнышкиных потянулась к выходу из подъезда.

Роман закрыл дверь, прижался к ней спиной, внезапно почувствовав пустоту в груди. Это была потеря, он снова оставался один, и никакие мысленные уговоры «заниматься своими делами» не спасали. Терять никого не хотелось, тем более что он привязался и к Варсонофию, и к Юне. И хотя он знал её всего ничего и никогда не позволял себе думать о ней как о «естественной компенсации одиночества», отъезд девушки ощутимо ударил по сердцу, заставил тосковать и страдать.

Что–то опустилось сверху на голову как легчайший парашютик одуванчика.

Он прислушался к себе, ощущая тревогу, и метнулся к шкафу, где висели костюмы, брюки и рубашки. Быстро натянул шорты, футболку, стрелой вылетел за дверь.