Перекрестье. Исконный Шамбалы

Представляете, ПУСТ! Нет там никаких тайн, одни голые холодные стены, темень и пустота…

Чика недобро рассмеялся своим же мыслям, возвращаясь в привычный образ.

— Иногда мне казалось, что из меня мог получиться великий правитель, эпохальный реформатор. Если бы я им стал, я бы поразил мир такими фантастическими переворотами, событиями и революциями, каких ещё никогда не было на земле. Весь мир бы содрогнулся! Подумать только, я уже был на полпути близок к цели…

Чика метнул злой взгляд в темноту, всматриваясь в своих врагов, как он считал, каких-то сумасшедших священников, оборвавших все его великие замыслы на самом корню. И тут его голову посетила дьявольская мысль. Чтобы не выдать радость от такого внезапного озарения, он попросил смиренным голосом:

— Я хочу помолиться перед смертью. Развяжите мне руки. Я хочу покаяться перед Господом. Даже грешный человек имеет право на последнюю просьбу.

Отец Иоанн не поверил своим собственным глазам, когда в темноте узрел склонившуюся фигуру Сэнсэя, который намеревался выполнить просьбу этого ублюдка. Вано спешно попытался вмешаться в этот, как ему казалось, необдуманный поступок своего друга.

— Я могу отпустить ему грех и так…

— Это слишком тяжкий грех, — услышал он в ответ слова Сэнсэя. — Он требует особого уединения.

Вано понял намёк и, не став возражать, ответил:

— Ну что ж, дела Божьи есть священная тайна, и свидетели, как вижу, здесь не нужны.

Сказав эти слова, Вано незаметно отошёл в сторону и занял удобную стратегическую позицию, хотя обещал Сэнсэю и не вмешиваться в его «дело Чести».

Сэнсэй перерезал верёвки на руках у Чики и тут же отступил на прежнее место в темноту. Но всё это он проделал лишь для того, чтобы Чика запомнил это направление. Едва Чика оглянулся и сосредоточенно сложил ладони, якобы в молитве, Сэнсэй бесшумно переменил позицию.

Не прошло и полминуты, как два метательных ножа Чики со свистом рассекли воздух в направлении предполагаемого местонахождения его противников. Чика чертыхнулся, поняв по звуку, что ножи врезались в стены. Но эта неприятность его сильно не расстроила. Глаза заблестели от долгожданной свободы. Чика был не только свободен, но и во всеоружии. Для него начиналась настоящая охота, в которой он заведомо уже считал себя победителем, поскольку думал, что равных в метании ножей ему не существует. Не зря же тренировался столько лет!

В следующую минуту Чика отступил, стараясь превратиться в единый слух. Но как он не силился, кроме своего дыхания, бешеного стука собственного сердца и бурчания своих кишок, ничего больше не услышал. Вокруг стояла мёртвая тишина, словно в этом сарае отродясь никого не было. Чика отступил ещё на несколько шагов, шурша одеждой, и вновь прислушался.