Шайтан Иван 5

Спускаться много легче, даже с грузом.

— По дороге есть места где можно остановиться? — Уточнился я у проводника.

— Да, есть, две площадки достаточно широкие.

— Сегодня восьмое число, — подумал про себя. — Времени немного есть, можно не торопиться. Завтра утром, выходим. С лошадьми остаются Аслан и ещё двое, Костя определи кто. Сухпай на три дня, лишнего барахла не брать. Всем отдыхать.

В это же время у костра сидел Михаил Юрьевич Лермонтов, новоиспечённый сотник теперь уже отдельного пластунского батальона. Радость от нового назначения, которая распирала от гордости, немного прошла, уступив место спокойному удовлетворению. Он ощутил то редкое состояние, когда ум перестал метаться между прошлым и будущим, позволяя существовать здесь и сейчас. В единственной, подлинной реальности. Та встреча с командиром, в казармах лейб-гвардии Собственного конвоя императора, разделила его жизнь на до и после. Как выразился есаул, столичное, тухлое прозябание. О, как он был прав. Петербург с его салонными интригами, вымученными стихами и дуэлями похожими на фарс. Михаил почти перестал вспоминать о прежней жизни в столице, те дни казались теперь чужим, надуманным сном. Служба в сотне захватила его с первого дня, как горный поток подхватывает щепку. Здесь, среди этих суровых гор и простых людей, он наконец обрёл то, чего бессознательно искал всю жизнь, место, где его душа была в согласии с бытием."

"Каждое утро он просыпался с ясным осознанием, что сегодня он вновь будет полезен, нужен, важен, не как светский хлыщ, не как модный стихотворец, а как настоящий человек, делающий настоящее дело. Отечество больше не было для него абстракцией, оно воплощалось в этих бойцах, в этой земле, в этой службе.

Да, служба была опасна. Каждый выход мог стать последним. Но эта опасность была честной, в отличие от придворных интриг. Да, она была трудна, но какой сладостной была усталость после честно выполненного долга!

Особенно дороги были эти люди, ставшие за короткое время ближе братьев. Они доверяли ему свои жизни, и это доверие грело лучше любой награды. А их простое, без церемоний, обращение — «командир» — звучало для его уха прекраснее всех столичных титулов. В этом слове была вся суть его нынешнего бытия: ответственность, доверие, братство.

Когда вечером у костра он слышал это: «Командир, прикажешь чаю?» или «Командир, завтра в дозор кого ставим?» — в груди разливалось странное, почти забытое чувство. Поначалу он не мог понять, что это. Потом осознал, это было счастье. Простое, как всё настоящее.

— Ты чего такой грустный, Михайло Юрич? — к костру подсели Фрол и Филимон, командиры будущих сотен. Они вышли в составе сотни в рейд обучаться тактическим приёмам ведения боя.