Шах и мат

Я только что назвала свою маму и сестер-подростков, жизни которых разрушила, суками. Буквально в лицо швырнула все, что сделала для них, несмотря на то что без меня им все это было бы не нужно.

Закрыв за собой дверь, бросаюсь на кровать и от стыда прячу лицо в ладонях.

Я никогда не плачу. Не плакала, когда рассказывала маме о том, что сделал отец. Не плакала, когда он собрал вещи и ушел. Не плакала, когда нам позвонила дорожная служба в половине шестого утра. Не плакала, когда отказывалась от стипендий, когда Боб уволил меня, в машине Дефне по дороге от дома Нолана. Я никогда не плакала, даже когда очень хотела, потому что спрашивала себя, имею ли право на эти слезы. И ответ всегда был «нет», так что остановить себя было легко.

Но сейчас я не могу сдержаться. Закрыв лицо руками, я буквально вою – громко, уродливо, чувствуя, как по щекам стекают крупные слезы, оставаясь на ладонях. Внезапно на меня обрушивается реальность последних лет. Все мои неудачи, ошибки, упущения. Всё, что я потеряла; минуты и часы, которые провела, идя совсем не в том направлении, в котором хотела бы; осознание, что папы больше нет рядом… Все это застряло у меня в горле и душит, душит, скручивает изнутри. Вдруг я понимаю, что не могу выносить человека, которым стала.

Матрас рядом со мной проминается.

Теплая, худая рука касается моего плеча.

– Мэллори, – зовет меня мама спокойным, но твердым голосом. – Я пыталась не вмешиваться, но настала пора поговорить о чемпионате мира.

Глава 25

Мне в голову приходит несколько вариантов ответов. К сожалению, я не могу произнести ни один из них вслух из-за внезапно начавшейся икоты. К счастью, мама, кажется, читает мои мысли.

– Да, – говорит она мягко, отводя мои мокрые волосы от лица, – я знаю.

– Откуда?

Мама улыбается.

– Дарси рассказала мне в ту же секунду, как узнала сама. Но я и до этого подозревала, что что-то не так, – она пожимает плечами. – График работы не поддавался никакой логике, а твои рассказы о центре для пенсионеров звучали так, будто ты ни разу там не была и просто прочитала информацию в брошюре. Еще… ты другая, когда думаешь о шахматах. Ты становишься другим человеком. Гораздо счастливее, – ее улыбка становится грустной. – Мэл. О тебе говорили в «Доброе утро, Америка». Ты не думала, что мне сразу начнут звонить все дальние родственники и говорить, что тебе пойдет химическая завивка?

Из меня вырывается стон. Между приступами икоты. Мама тихо смеется и, обняв за плечи, притягивает меня к себе так нежно, будто я не назвала суками шестьдесят семь процентов людей, которых она родила.

– Думаю, правильнее будет начать даже не с чемпионата мира, – мягко говорит она. – Наверное, правильнее будет поговорить о твоем отце.