Мертвый сезон

Поразмыслив, он решил, что это к лучшему: если бы москвич его услышал и вернулся, хотя бы для того, чтобы вызвать "скорую", Костя запросто мог обмочить штаны.

И еще одно он понял в этот момент. Поднимаясь на ноги и неловко взваливая на здоровое плечо мешок с картинами, Костя Завьялов осознал, что ни за что, ни при каких обстоятельствах не расскажет кому бы то ни было, каким образом ухитрился сломать руку.

– Ну, Гамлет, сука чернозадая, – злобно проговорил он и, шипя от боли в сломанном запястье, побрел в сторону Клавкиного дома.

Глеб отпер дверь своим ключом и вошел в темную прихожую, где справа от входа висело на вешалке какое-то неразличимое в вечном полумраке тряпье, а слева таинственно поблескивал облупившимся никелем прислоненный к стене древний велосипед. В квартире пахло грязью, старой, жирной, годами копившейся в темных углах, и вареной капустой, из чего следовало, что Роза Соломоновна опять готовит зеленые щи. Это предположение подтверждалось доносившимся со стороны кухни грохотом кастрюль и немелодичным басовитым пением – Роза Соломоновна всегда напевала, когда возилась со стряпней. Глеб подумал, что надо бы потихоньку улизнуть из дома до того, как обед будет готов, потому что зеленые щи Розы Соломоновны уже успели встать ему поперек глотки. Впрочем, остальные блюда из здешнего меню были не лучше – готовить Роза Соломоновна не умела, готовых рецептов не признавала и всегда действовала наугад, по наитию. Глебу доводилось слышать, что по-настоящему великие повара готовят именно так, полагаясь на свое чутье, однако Роза Соломоновна великим поваром не являлась.

Сиверов выудил из заднего кармана джинсов старый железный ключ, пошуровал им в замочной скважине и отпер дверь в свою комнату.

Комнатушка была маленькая, два с половиной на четыре, с окном напротив двери, продавленной тахтой и шкафом, который, если бы не его врожденное уродство, смело можно было бы назвать антикварным – годков ему было никак не меньше пятидесяти, а то и семидесяти. С тахтой соседствовала фанерная тумбочка, какие стояли раньше в больничных палатах, а на окне криво висело старое, давно вышедшее из строя жалюзи с деревянными планками. На тумбочке стоял одолженный Глебом у хозяйки кассетный магнитофон в красном пластмассовом корпусе и валялось несколько приобретенных по случаю кассет с записями классической музыки. Еще там была пепельница дымчатого стекла – без окурков, но с густо запачканным сигаретным пеплом донышком – и недопитая бутылка минеральной воды. В углу стоял шаткий стул с круглым фанерным сиденьем и гнутыми ножками, на спинке которого висела принадлежавшая Глебу спортивная куртка.