Северное сияние

Тут Лира выпрямилась в полный рост, сжала кулаки и пронзительно завизжала. Обернувшийся грачом Пантелеймон, который, будучи на крыше, любому обличью предпочитал птичье, описывал круги у нее над головой и оглушительно каркал.

Предзакатное небо вобрало в себя все оттенки оранжевого: персиковые, кремовые, золотисто-розовые облака хотелось лизнуть, так они были похожи на фруктовый пломбир, а Оксфорд пытался дотянуться до них своими шпилями и башнями. На восток и на запад от города тянулись густые леса: с одной стороны — чащобы Шато-Вер, с другой — Уайтхэма. Вороний грай и звонившие к вечерне колокола сливались в единую мелодию, а чуть позднее к ней присоединился все нарастающий рокот двигателя, возвещавший, что вечерний дирижабль Королевских Почтовых Авиалиний отправился в Лондон. Лира следила глазами за блестящей точкой, которая вдруг взмыла над колокольней церкви Святого Михаила и, становясь все меньше, меньше, меньше, совсем истаяла в вечернем небе.

Девочка опустила голову и посмотрела вниз, на исчерченный длинными тенями внутренний двор. Близился вечер. Облаченные в докторские мантии и шапочки профессора неспешным шагом шли в Трапезную, и у каждого на плече сидел его альм, а если не сидел, то либо семенил рядом, либо вился над головой. Витражные стекла парадной залы озарились неярким светом — это слуги одну за другой зажигали лигроиновые лампы. Прозвенел звонок — лакеи начали накрывать столы. Значит, через полчаса ужин.

Вот он, безмятежный Лирин мир. Как страстно она желала удержать его! Но все вокруг неотвратимо менялось. Кто-то чужой вторгся в этот милый сердцу покой. Кто-то страшный воровал детей. Лира опустилась на гребень крыши и уперлась подбородком в коленки.

— Спасать их надо, Пантелеймон.

Сидя на печной трубе, грач-Пантелеймон прокаркал:

— Сама знаю, а что делать?

— Пр-р-рипоминаешь, что говор-р-рили в Р-р-реакреации?

— Пр-р-ро Ар-р-ктику, про ребенка, про то, что он Серебристую Пыль не притягивает.

— Да, только они еще сказали, что ребенок целый. Понимаешь, о чем речь?

— Понимаю. Речь о том, что они собираются сделать с Роджером, с цаганятами, со всеми детьми, которых похитили.

— И что, по-твоему, они собираются сделать?

— А что, по-твоему, означает «целый ребенок»?

— Ну, не знаю. Может, бывает целый, а бывает пополам разрезанный, так, наверное. Чушь это. Они, скорее всего, используют этих детей, как рабов, так от них проку больше. Посылают их в какое-нибудь гиблое место, например на урановые рудники. Взрослые-то там помрут, им это невыгодно, а дети стоят дешево.

— Если ты хочешь знать мое мнение, то…

Но мнение Пантелеймона Лире узнать так и не довелось, потому что снизу раздалось громогласное:

— Лира! Живо вниз, кому говорят!

Кто-то с бешеной силой забарабанил в окно ее комнаты.