Северная Корона. Против ветра

А он молчал и просто прижимал ее к себе.

Все фейерверки растворились в темном небе. Зато ярко светили фонари. И огни ночного Берлина играли в витринах даже тогда, когда вдруг пошел дождь.

Andante con tenerezza

Ранним утром, когда солнце только-только пробивалось в приоткрытое окно, Марта, лежащая около спящего Саши и неотрывно глядящая в его спокойное лицо, вдруг вспомнила, как давным-давно, будучи совсем еще наивной и маленькой, загадывала мысленно перед статуей Аполлона желание:

Конкурс был выигран – на следующий день. А второе желание златокудрый греческий бог солнца, света, искусства и наук выполнил спустя восемь лет.

Спустя долгих восемь лет.

Жертвой этому богу стал год ее жизни, но скрипачка вдруг совершенно точно поняла, что ни о чем не жалеет.

Марта часто думала, как бы сложились их с Сашей жизни, если бы с ее памятью все было в порядке. Если бы они сразу после трагических событий в коттеджном поселке остались вместе. Если бы им не пришлось узнавать друг друга заново – узнавать, понимать, влюбляться.

Были бы они вместе до сей поры? Остался бы Саша с ней из жалости и чувства вины, а не потому что разглядел в ней женщину? Смогла бы она не винить себя в том, что на его теле на всю жизнь остались шрамы? А его – смогла бы она не винить его в травме руки и расставанием с миром музыки?

Какими бы они стали? Смогли бы видеть друг друга каждый день, не вспоминая той трагедии?

Любили бы друг друга?

Кто знает, как сложились бы их отношения.

Единственное, что Марта знала точно, так это то, что сейчас они вместе и не собираются расставаться.

Каждый из них смог с достоинством пройти свою дорогу, чтобы встретиться однажды на точке пересечения. Встретиться и не упустить единственный шанс стать близкими друг другу людьми.

Марта с щемящей нежностью посмотрела на мужчину рядом с собой, коснулась кончиками пальцев предплечья, поцеловала, коснувшись кончиками волос, в щеку.

Она была счастлива, но иногда ее вдруг волной накрывало желание заплакать – от переизбытка чувств.

До сих пор она помнила тот берлинский поздний вечер, когда они, сидя на асфальте, как подростки, обнимали друг друга, и как она шептала слова прощения, и как он молча гладил ее, а после, поняв, что она почти обессилила, взял на руки и понес в машину. И уже там она сбивчиво рассказывала ему обо всем – о том, как потеряла память, как восстанавливала руку, тренировалась заново – и играть, и жить. Словно в бреду говорила что-то о бездне в сердце, о том, что никогда не любила, а он вновь молча слушал ее, крепко сжимая ладонь в своей руке.