Серый кардинал

— Николаич! Сэнсей ни рэй! Тысячу лет тебя не видел, даже больше — почти целую неделю. Ты не очень занят сегодня вечером?

— Конничи ха. Я, всегда, не очень занят.

Клюев, как всегда, оказался точен. Через полчаса он позвонил в дверь Бирюкова.

— С праздником тебя, Николаич!

— Ну, во-первых, пасхальная неделя еще не кончилась, четверг, а во-вторых, день рождения вождя.

— А ведь и правда. Забыл про вождя начисто.

— Вишь, какие мы, советские, забывчивые. Николаич, при всей забывчивости, ты, надеюсь, помнишь избитую фразу насчет того, что всякий труд должен быть оплачен.

— Раз она избитая, я ее помню, только не понимаю, о чем речь в данном случае.

— Тогда возьми вот это, раз не понимаешь, о чем речь идет в данном случае.

Он протянул Бирюкову пять сотенных зеленых бумажек.

— Вот теперь я решительно ничего не понимаю. Почему я это должен взять?

— Но ты же только что сказал мне, что помнишь фразу.

— Фразу-то, может быть, и помню...

— Ладно, Николаич, здесь зарплата, аванс, премия, тринадцатая зарплата...

— ...И выходное пособие?

— Нет, скорее входное. Бери, не то обижусь.

Бирюков пожал плечами, взял деньги, аккуратно согнул пополам, положил в нагрудный карман.

Клюев подумал, что у Бирюкова и полугодовой доход вряд ли столько составляет, а вслух спросил:

— А жена твоя где? Она на твои отлучки несколько раз в неделю как смотрела? Тем более, что возвращался ты ну очень уж усталый.

— Никак не смотрела, — взгляд Бирюкова показался Клюеву странным.

— Жены нет. Вот уже полтора года, как нет, — просто ответил Бирюков.

— Хм, бывает... — Клюев взялся правой рукой за мочку левого уха — жест этот он очень давно перенял у Грегори Пека из «Золота Маккенны», где шериф, или, как его звали в англоязычном варианте, маршал, вот так же брался за ухо, когда был смущен или обескуражен. Жест наряду с немногими двигательными навыками такого рода остался в арсенале Клюева с тех самых пор. Он научился совершенно автоматически складывать пальцы в кудзи-ин, комбинации по ниндо-микке, комплексу ниндзя и за считанные секунды обретал нужное психологическое равновесие. Он мог терпеть адскую боль, внушая себе, что желает боли еще большей, или сдерживать ярость, продолжая мило улыбаться. Но иногда он брался правой рукой за мочку левого уха, когда бывал сильно озадачен.

— Это бывает редко, — безо всякого выражения произнес Бирюков. — Лучше бы, конечно, если бы она просто ушла от меня, как ты, наверное, предположил. А она погибла, машина ее сбила.

— Д-да... Ну ладно, Николаич, жизнь-то должна продолжаться, как говорят некоторые оптимисты. Меня к тринадцати ноль-ноль кличет к себе один мудак. Надо у него быть. Позвонил мне, понимаешь ли, ни свет ни заря сегодня. Мне необходимо знать, что ему от меня нужно.