Серьга Артемиды

Тут раздался такой визг, что Липницкий уронил книгу и очки на пол, а Марина Тимофеевна ложку в кастрюлю. Настя вскочила. Даня оступился и чуть не упал. Черри залаяла.

– А-а-а!!! – визжала невидимая из комнаты Джессика Костикова. – Уберите соба-а-аку!!! А-а-а!!! Она меня сожрет! Она кинется!!! Уберите ее!!

И опять завизжала. И Черри залаяла.

– Рот закрой! – перекрывая брех, приказала Настя Джессике.

– Черри, замолчи! – перекрывая визг, приказал Даня Черри.

В наступившей вдруг тишине Марина Тимофеевна выговорила с сердцем:

– Господи ты боже мой!..

– Да она добрая собака, – растерянно заговорил Даня и погладил Черри по голове. – Она не бросается ни на кого!

– А на меня бросится, – плачущим голосом отвечала Джессика. – Вы не знаете, на меня все собаки кидаются! Как завидят, так и кидаются!

– Конечно, кидаются, – перебила Настя. – Ты орешь, они и кидаются. Со страху.

– Да, со страху, как же! Она меня загрызть хочет!

– Я тебя сама загрызу, если не заткнешься!

– Вот ты и заткнись!

– Сама заткнись!

– Девочки! – оборвала Марина Тимофеевна. – Достаточно.

Это было сказано так, что Липницкий, крякнув, уткнулся в книгу и стал проворно ее листать, словно искал что-то пропущенное, но важное, Даня потопал на крыльцо и позвал оттуда:

– Черри, Черри!

Собака моментально выскочила за ним, и дверь захлопнулась.

Джессика перестала всхлипывать, а Настя тяжело и грозно дышать.

Все стало как было – безмятежно и солнечно. Скоро подадут обед.

– Нет, а что? – наконец пробормотала Джессика. Щеки у нее были пунцовые, глаз она не поднимала. – Я собак боюсь. Они страшные.

– Это твое дело, – отрезала Марина Тимофеевна. – Ты можешь бояться кого угодно – собак или привидений. Главное, чтоб твои страхи не доставляли окружающим беспокойства. Настя, переодевайтесь и за стол.

– Пошли, – хмуро сказала Настя Джессике. – Я понятия не имела, что ты такая чокнутая!

Джессика собралась было возражать, но метнула в бабушку взгляд и не осмелилась. На лестнице они препирались, но вполголоса.

– Я могу Черьку посадить в машину, – предложил Липницкий, когда голоса девчонок смолкли. – Во избежание, так сказать.

– Еще не хватает! – отрезала Марина. – Девочка не умеет себя вести, значит, должна учиться. Без этой науки не проживешь, чего бы там они ни придумывали про собственную свободу!

– Ну, – сказал Липницкий, которому нравилось с ней разговаривать, – выросло «непоротое поколение». Их не пороли, это хорошо, Марина.

Марина Тимофеевна ловко переворачивала котлеты. Пахло упоительно.

– Видите ли в чем дело. Должно быть, для кого-то это и хорошо – хотя бы для тех, кто не нуждается в порке и без нее все понимает.