Сердце Проклятого

Впрочем, оба обитателя белой комнаты (на двери которой не было даже номера) выйти из нее не могли, даже если бы охрана отсутствовала вовсе.

Выглядели они не самым лучшим образом.

Рувим был закован в пластиковый корсет, охватывающий туловище рыцарским доспехом, на шее красовался фиксирующий воротник, не дававший голове повернуться, в лангеты были взяты правая рука и левая нога, а загорелая дочерна физиономия выглядела так, будто ее хозяина пыталась зацарапать до смерти стая свирепых котов, но, не одолев, из чувства мести сломала Кацу нос.

— Все это было бы смешно, — сказал профессор негромко, разглядывая свое смутное отражение в оконном стекле, — если бы не выглядело так грустно. Как говорил мой русский друг Беня Борухидершмоер: на лице вся многовековая тоска еврейского народа… Валентин…

— Что, дядя? — отозвался Шагровский с соседней кровати.

Он был бледен, но не изысканно, по-байроновски, а с нехорошим землистым оттенком, указывавшим и на недавнюю кровопотерю, и на перенесенный болевой шок. Но глаза у него были уже почти прежние: блестящие, живые, теплые. И улыбка, с которой он обернулся к Рувиму, была уже не болезненной гримасой, а просто улыбкой.

— Как ты думаешь, мы тут сейчас лежим в качестве кого? Пациентов или арестованных?

— Не знаю как ты, а я все-таки пациент… Мое дело телячье — я, в основном, лежал, что твое бревно. И это не я, в конце концов, разрушил бахайские святыни…

Кац оглянулся и нарочито громким шепотом спросил:

— Я вот думаю, не пора ли нам сбежать?

— Ты еще можешь бегать? — осведомился Шагровский чуть охрипшим, все еще слабым голосом. — В гипсе? На четвереньках? Знаешь, Рувим, когда ты в следующий раз будешь жаловаться моей маме по телефону на старческую слабость, я стану демонически хохотать!

— В следующий раз, — сказал профессор жалобно, — я жаловаться не собираюсь. Некому будет жаловаться. После того, что я тут с тобой натворил, она со мной и разговаривать не станет.

— Станет, — улыбнулся Валентин. — Еще как станет! Вопрос — что именно она тебе скажет! Но ждать осталось недолго — завтра мама будет здесь. Сегодня ночью вылетает, так что — готовься.

— Учитывая твою здешнюю тетушку, которая второй день бродит под дверями госпиталя в надежде, что ее допустят к нашим телам, будет веселая неделя. У Чехова были три сестры, у нас — две! Остается надежда, что их пока сюда не пустят. «Шабак» нас бдит! Во всяком случае, пока нас отсюда не выпишут, мы в недосягаемости!

— Ну, две сестры — это не единственная твоя проблема…

— Да… Есть еще Марина… — вздохнул профессор. — Я, конечно, не все помню, но лицом о приборную она пару раз приложилась. И пуля в плечо…

— Точно… Она заходила, пока ты лежал в отключке. Мне кажется, что она не очень довольна результатами твоего визита.