Сердце под прицелом

Рус хоть и крепко спал, но все же… Пыталась урвать еще немного близости для него и для Севы.

Ближе к утру, когда малыш снова зашевелился, Чернов, будто вынырнув из глубокого забытия, среагировал, прежде чем это успела сделать я. Резко дернувшись, не открывая глаз, подался в поисках по дивану. Нащупав пятерней Севушку, притянул его к тому месту, у которого до этого лежала я – к сердцу.

– Ну че ты, боец?.. Че кряхтишь?.. – зашептал с паузами сипло.

Как-то так тепло и по-мужски ласково.

Господи…

Я вся покрылась мурашками и с трудом сдержала судорожный вздох.

Устроившись у отца на груди, сын поднял головку и бодро загулил. Звал, добиваясь внимания, пока Руслан не приоткрыл глаза.

– Подъем, да? – хрипнул, поглаживая разулыбавшегося Севу. И сам приподнял уголки губ. Подтянув сына выше, поцеловал его в висок. Так и застыл. Удерживая этот контакт, тем самым показал, как много он для него значит. – Остаешься за старшего, сына. Береги мать, договорились? – пробил внушительно, но с еще более ощутимой нутряной нежностью. – Совсем без выкрутасов, ясен хрен, не получится. Но давай уж как-то дозированно. Ты же мужик. Знай меру. Мать у нас одна.

Я молчала. Не шевелилась. Стараясь себя никак не выдать, наблюдала за мужем и сыном, что называется, из-под ресниц. Потому что… Эти слова, интонации, их сакральная связь – все вместе казалось таинством. Вмешиваться в него даже фактом своего осознанного присутствия было бы неправильно. Непростительно.

Но сердце мое… разрывалось… на сотни частиц…

Боже мой… Как же это было больно…

Еще несколько секунд Руслан, как мне казалось, бесцельно перебирал пальцами темный пушок на головке Севушки. А потом вдруг… Вглядываясь в личико сына почти с той же невыразимой тоской, которую проживала последние часы я, едва шевельнув губами, беззвучно толкнул то, что никогда прежде не говорил.

– Я тебя люблю.

Без надрыва. По факту. Как часть прощания.

Не знаю, как я выдержала… Разбилась ведь вся на кусочечки. Свое привыкла терпеть. Но за Руслана, за сына… Хотелось орать в голосину.

Сохраняла, конечно, и тишину, и неподвижность.

Однако… Именно в тот момент что-то во мне умерло.

Я не могла… Долгое время не могла себя собрать.

Чернов сменил Севе подгузник, переодел его в чистую одежду и занимал, таская по квартире, пока тот не начал требовать пропитание.

– Милка… – шепнул раз. – Милка… – шепнул два.

Голос срывался.

Падал до таких частот, что казалось, способен своей шероховатостью стереть меня до основания.

– Милка… – третий раз выдавил, прикасаясь к моей щеке подушечками двух пальцев. Когда я дернулась и резко распахнула глаза, с хмурым видом ткнул мне сына под бок. – На, корми. А то он, блядь, кулаки сгрызет.

И сразу же вышел.

Я вздохнула, достала грудь и подтянула Севушку. Сынок тотчас поймал сосок.