Сердце Пандоры

Тут-тук-тук…

Веду пальцем по плечу, пересчитываю родинки, пытаясь угадать, какие из них достанутся нашему сыну — не может быть, чтобы совсем ни одной. Мне нравится та, что около ключицы, и та, что стыдливо прячется в ямке на шее. И еще вот это созвездие, мелкая россыпь слева на груди. Мне нравится каждая из них, но я еще боюсь улетать в те мечты, где у меня будет целая жизнь, чтобы все их пересчитать и составить карту души моего молчаливого мужа.

Когда Адам, так и не открывая глаз, прикладывает ладонь к моему лбу, я чувствую себя ненормальной, полностью больной извращенкой. Простой жест скупой мужской заботы вызывает тяжелую вибрацию, которая поднимается вверх по икрам и внутренней части бедер. Ныряет между ногами, толкает прижаться к нему еще сильнее.

— Прости, что разбудила.

— Как себя чувствуешь, Полина?

— Все хорошо.

Он сонно улыбается, и я не могу найти ни одного трезвого аргумента, чтобы задержать свою руку, когда тянусь к складке у него на щеке. Провожу по ней пальцем, рассеянно улыбаюсь, потому что суточная щетина щекочет кожу. Черчу границу вдоль линии челюсти, спускаюсь по границе подбородка. Снова вверх, к губам: краснею так сильно, что хочется спрятать лицо у Адама на груди, лишь бы не выдать очевидное смущение. Секундная слабость, потому что следом в голову хлещет поток образов из категории «только для взрослых». И Адам, словно разгадав меня, приоткрывает губы. Мне нравится, что они такие полные, без аккуратного контура, и правая сторона ассиметрична с левой. Нравится, что кожа темно-вишневая и мягкая, нравится, как хмурится Адам, когда я щекочу ее несмелым поглаживанием.

— В детстве мне часто снилось, что я слышу крысиный писк сквозь сон, — вдруг говорит он. — Мне рассказывали, где и как меня нашли. Я не мог этого помнить, но крысы были частыми ночными гостями моих кошмаров. Иногда я кричал от страха так громко, что в конце концов меня перевели в другое крыло, подальше ото всех. Чтобы не мешал.

— Я тоже кричу во сне, — признаюсь я.

— У всех свои крысы в прошлом. — Адам открывает глаза и едва касается губами моего согнутого пальца.

Это совсем не поцелуй. Это что-то обнаженное, интимное и сокровенное, только наше и ничье больше. Глаза в глаза, его темные губы на моей бледной коже, горячее дыхание, от которого волоски на руках становятся дыбом."

"— Я люблю горячий шоколад, — признаюсь я. — Именно такой, чтобы ложка стояла. И орехи тоже люблю.

Он продолжает смотреть мне в глаза и одними губами, которые все еще притрагиваются к моему пальцу, говорит: «Я знаю».

И я знаю. Чувствую, что все те дни, когда отводила от него взгляд, Адам смотрел. Смотрел так глубоко в меня, куда я сама до сих пор боюсь заглядывать.