Сердце Пандоры

Он приедет — в этом нет сомнений. Бросит все и приедет ко мне. Но в последний момент задерживаю палец над кнопкой отправки. И в конечном итоге сообщение так и остается в черновиках. Что я за мать такая, если буду прикрываться еще не рождённым ребенком?

— Мне плевать, где твой хозяин, — говорю в скучную морду хаунда. — Мне все равно, чей он.

Я хватаю с тумбочки книгу, которую он читает: это «Бойцовский клуб» Паланика. И в голове громко щелкает: я ведь люблю эту книгу, хоть ее вряд ли можно назвать «женской». И все же зачитала до дыр. «Если ты не знаешь, чего хочешь, ты в итоге останешься с тем, чего точно не хочешь»[5], - очень хорошо подходит ко всем моим поступкам. Я всегда знала, чего хочу, и поэтому у меня есть все. Или практически все.

Я раскрываю книгу в том месте, где из нее торчит закладка, и начинаю читать, хоть знаю все события и даже целые абзацы почти наизусть."

"Когда Адам придет, я просто скажу, что он может спать с кем угодно, но только не с моей сестрой, и обязательно расскажу, какой план по разрушению нашей семьи она вбила в свою злобную голову.

Но я понятия не имею, когда он приходит, потому что проваливаюсь в сон, а когда открываю глаза, то вижу Адама, спящим на соседней подушке. Пес чешется на полу — и этот звук будит нас обоих, потому что зрачки Адама «ходят» под веками, и он открывает глаза.

Одну бесконечно длинную, тягучую, словно подтаявшая карамель минуту, мы просто смотрим друг на друга. Я пытаюсь отыскать разумное объяснение, почему не услышала, как он пришел, не услышала шума, когда Адам раздевался, хотя у меня очень чуткий сон. И только спустя эту минуту до меня доходит, что я лежу, укрытая теплым одеялом, хотя совершено точно не укрывалась, когда садилась читать книгу с намерением дождаться мужа.

У него на лице столько родинок, что теперь, когда мы так близко, меня разрушает иррационально желание пересчитать все до единой. И начать с той, что чуть правее носа.

— Ты почти убрал бороду, — зачем-то озвучиваю очевидное. Хотя, та поросль на его лице с трудом тянула на право называться «бородой», но теперь остались лишь короткие волоски, обозначающие что-то близкое к «эспаньолке».

— Что ты делаешь в моей постели, Полина? — спрашивает Адам, откидывает одеяло и поднимается. Заводит руки за спину, вытягивает плечи, чтобы размяться после сна.

Забавно, а ведь я никогда не видела его почти голым. Если смотреть только сзади, то у него широкая спина, треугольником сужающаяся к талии, хорошая задница и мускулистые ноги.

— Где ты был? — спрашиваю четко и ясно.

Кажется, вопрос его обескураживает, потому что несколько секунд Адам смотрит на меня с удивлением, которое прячется между сведенными к переносице бровями. Потом ерошит волосы, прочесывая их пятерней, и говорит:

— Я работаю, Полина.