Сердце Пандоры

Там есть забота, которой я никогда не заслуживала и не смогу заслужить, даже если Иисус лично отпустит мне все грехи, омоет ноги и окрестит новым именем. Я не знаю, стану ли хорошей матерью нашему сыну, но Адам уже стал самым лучшим отцом. Я не знаю, стану ли хорошей женой, но Адам уже стал лучшим мужем. Безусловно, без всяких «если», без дурацких пятен на луне. И даже сейчас я все равно жуткая эгоистка, доктор, потому что, клянусь, если вы не примите его, я просто превращу вашу жизнь в ад. До конца своих дней буду являться кошмарами в ваши сны, сдохну на пороге вашей расчудесной клиники, и мой труп будет лежать там, потому что моими костями побрезгуют даже голодные бродячие собаки. Я не знаю, сколько жизней вы спасли и во имя чего они теперь существуют, но этого мужчину вы спасете. Ради того, чтобы он видел, как растет и взрослеет его сын, научил нашу Птицу Додо играть в футбол и читал ему сказки. Ради того, чтобы одна недостойная грешница попыталась завоевать если не его любовь, то хотя бы прощение.

Я не сразу понимаю, почему лицо Полины расплывается. Почему ее голос резко обрывается. Почему в глотке так сухо, что не протолкнуть даже спасительный вдох.

Почему мои пальцы дрожат, как у припадочного, когда я пишу ей: «Я видел твоих демонов, моя Пандора, и они прекрасны».

Мне кажется, что время останавливается. Сваливается надо мной, потому что иначе я просто безнадежно отстану и потеряюсь в дремучем лесу своего прошлого. Мне нужно переварить услышанное, хоть слова и прозвучали однозначно и без намека на фальшь. Полина в самом деле вскрыла себя. Все это время я наивно полагал, что обеспечил ее достаточным комфортом, чтобы она не чувствовала себя забытой на детской площадке игрушкой, но оказалось, что все мои попытки быть правильным мужем были просто еще одной пыткой для нее. Полина хотела, чтобы ее любили. Она как будто стучалась в каждую из множества дверей моей души, заглядывала в окна бесплотным призраком с единственной просьбой: «Не будь со мой на четверть или на половину, будь со мной весь».

Эта правда подкрадывается так внезапно, что я не сразу чувствую ее оглушающий удар. Просто вдруг растекаюсь по креслу, как вспоротая подушка, и шею ломит от слишком острого угла, под которым голова запрокидывается на спинке кресла. В вечернем тусклом свете потолок в кабинете цвета чуть подсушенного асфальта, но он все равно слишком светлый, чтобы смотреть на него без рези в глазах.

Я смотрю на телефон, как дурак жду, что Полина отзовется и напишет… Я не знаю, что. Взорвет мой мозг еще одним вывернутым наголо признанием о том, что спит в моей футболке. Я перечитал то сообщение столько раз, что успел сосчитать и запомнить количество слов и букв. Наверное, будь это бумажка в клетку из старой тетрадки, точно бы затер ее до дыр.