Сердце Дракона. Том 20

Может потому, что эти колкие укусы огня, облизывавшего плоть — то немногое, что уверяло его в том, что он хоть что-то чувствует, а значит — действительно есть.

А может из-за лени.

Как в том тупом анекдоте про лень, яйца, кота, рельсы и поезд. Анекдот, который ты не понимаешь в детстве. Как это можно настолько облениться, что не слезаешь с рельс, когда едет поезд, которые явно отрежет тебе яйца.

А потом становишься старше и понимаешь, что дело вовсе не в яйцах. И что рано или поздно в твоей жизни наступает момент, когда ты стоишь на этих самых рельсах и надеешься, что поезд отрежет не только яйца…

Он смотрел на приходящие и уходящие рейсы.

Вместо рельс — асфальт.

Вместо поезда — набитые битком пузатые автобусы.

Впереди — здание клиники.

Позади — Город.

Ах да… как-то невежливо получилось.

— Ну здравствуй, Город, — поздоровался он.

— Ну здравствуй, — ответил ему гранит и ржавые крыши нищих домов, перемеженные позолоченными куполами дворцов и соборов.

Кто-то назвал бы это развилкой. Пунктом, точкой, моментом в жизни, где ты должен что-то выбрать и что-то для себя определить. Вот только все эти философы и мыслители почему-то решили утаить тот факт, что жизнь не книга, не фильм и не их научный трактат. И не будет такого, что один раз выберешь, один раз спрыгнешь с рельс перед тем, как поезд раздавит тебя и все — больше никогда обратно не вернешься.

Нет.

Все совсем не так.

Вся жизнь — это не одно железнодорожное полотно, а чехарда с бесконечным множеством таких вот развилок.

И где в этом глубокая мысль. Где в этом философия. Где вообще смысл в том, что ему приходится каждый раз выбирать между плохим, ужасным и совсем уж невероятно сраным вариантом.

И все ради чего?

Чтобы в скором времени опять встать перед выбором.

Рядом промелькнул молодой парень, уставившийся в стеклянный прямоугольник, заменявший ему окно в симуляцию жизни под названием — последнее достижение науки в вопросе эскапизма.

Ну, кому экран, а кому — догорающий фильтр сигареты. Разницы никакой.

Он усмехнулся и посмотрел на последний этаж клиники, где тут же обнаружил собственное окно.

Интересно, а если он поднимется туда, то… застанет себя? Сморщенного, озлобленного, ядовитого инвалида, прибитого к больничной койке. И если застанет, то какой их ждет разговор?

Если он вдруг спросит у себя — а что там, впереди. Что он ему расскажет? Есть ли вообще что-то, что он хотел бы рассказать себе?

Он пожал плечами и затянулся, заходясь кашлем от смол и химикатов, которыми были пропитаны эти маленькие подручные самоубийственного, нигилистического разрушения, дававшего иллюзию покоя.

Слишком поэтично?

Ну, он, все же, отчасти, музыкант. Мог себя побаловать лишними словесными конструкциями и…

— Хад… жар, — донеслось из-за спины.