Сердце Дракона. Том 20

Звуки жизни в ее безупречной чистоте — шелест листьев, журчание ручья, далекий зов птиц — наполнили воздух вокруг него, звуча едва заметным сердцебиением мира.

Его чувства, такие незнакомые боги, но столь же тривиальные для смертного, открылись для дикой силы жизни вокруг него — хрустящий аромат сосны и подземный запах трав просочились в него, вплетая и его самого в ткань мира. Он почувствовал, как деревянное крыльцо за спиной покрывается пыльцой от прикосновений крыльев пчел и бабочек, как выветрившаяся земля луга дышит и каждым выдохом отправляет в путь семена новой жизни.

Открыв глаза, он увидел величие неба — лазурное море, усеянное ватными облаками, которые мягко меняли форму, переходя из одного сказочного образа в другой. Как будто они пытались рассказать истории, написанные на небесах, мимолетные рассказы, набросанные каплями влаги и отблесками света.

Почувствовав родство с окружающим миром, он сделал глубокий вдох, его грудь расширилась, приветствуя поцелуй ветра. И вместе с ветром он ощутил глубокую связь, которая распространялась на каждую травинку, каждый шелестящий лист, каждое облако, украшающее бескрайние просторы неба. Это было сродни тому, как если бы он вдруг стал… всем. Всем, что его окружало. Но не пытался этим завладеть, не пытался заменить, а лишь стоял вместе, один к одному, не делая различия и не проводя границ.

В пульсирующем сердце дикой природы он отдал своё сознание всеохватывающей симфонии жизни. Пейзажи размывались, линии, разделявшие смертного, бога и мертвое дерево исчезали с каждым вдохом и выдохом, что он, как сама земля, делал вместе с ветром.

Он был в шелесте травы, обласканной предвестником шторма, в листе, покрытом росой, покачивающемся в ритме лесной колыбельной, в облаке, отбрасывающем переменчивый узор тени и света на землю внизу.

Его охватил глубокий покой, сердцебиение шло в ногу с пульсирующим ритмом бесконечных далей. Он больше не был наблюдателем, а стал участником неуловимого танца существования. Его сознание растворились в приливах и отливах жизненного потока, и вместе они словно слились в едином гуле, гомоне того, что являлось всем.

Его душа словно расцвела, и там, где поднималось бескрайнее море трав расцвели тысячи цветов и океаны лепестков распустились в молчаливом признании его единства с природой. Теплое, гулкое эхо вибрировало в его сердцевине, наполняя его спокойной уверенностью в своей принадлежности к происходящему.

Праве быть здесь и сейчас.

Дышать.

Думать.

Творить.

Печалиться.

Ошибаться.

Разрушать.

Снова создавать.

Жить.

Это было какое-то молчаливое общение, священный разговор между собой и миром, где слова были излишни, потому что все важное говорилось тишиной.