Принцесса для босса. Семья из прошлого (СИ)

Спустя пару минут я понимаю, что глупо делать вид, будто в позвоночник вставили стальной прутик и расслабляюсь, практически положив голову ему на плечо.

Горячий воздух, вырвавшийся из его рта одновременно с протяжным выдохом, обжигает мое ухо и я тихонько вздрагиваю.

— Тише, Птенчик, не трепыхайся, — шепчет он.

Я не вижу его лица, но руку готова дать на отсечение, что в этот момент на нем блистает самодовольная улыбка. Вот только этот самоуверенный нахал не учел, что не только мое тело выдает сейчас странные реакции. Его сердце, которое я ощущаю прямиком под левой лопаткой, заходится сейчас в таком бешенном ритме, что впору звать санитаров. Нас здесь двое. Мы оба запутались в прочных сетях, сотканных из прошлого и настоящего. И я не знаю как насчет Горского, но я окончательно теряюсь. Перестаю понимать что из моих ощущений вызвано флешбеками семилетней давности, а что дарит именно Горский сейчас. Поэтому я абстрагируюсь от своего наглого босса и прикрыв глаза, погружаюсь в воспоминания о Роберте. Хотя бы на один вечер. Тем более, что его пальцы, поглаживающие мою ладонь на плечах дочери, как нельзя лучше этому способствуют.

Я настолько утопаю в этом моменте, что даже не сразу ощущаю, что тело Алины заметно тяжелеет. И только когда к шуму волн прибавляется мерное посапывание, до меня доходит, что она заснула.

— Она спит, — шепчу одними губами.

— Я понял, — отвечает Максим, но руки свои почему-то не убирает.

Продолжает поглаживать, касаться. Устраивает мне какую-то безумную тактильную пытку. Потому что внутри все вопит о том, что мне тоже просто жизненно необходимо дотронуться от него. Провести коготками по запястью и проверить по-прежнему ли это вызывает у него приступ щекотки. Сорвать пару стонов с его губ, переместив свои бедра чуть левее. Просто проверить… осталось ли хоть немного родного отзывчивого Роберта Шеффера в чужом и холодном Максиме Горском.

Я могу сколько угодно убеждать себя, что проделать все это мне не позволяет гордость и здравый смысл, но на самом деле — единственная причина, по которой мои руки все еще соблюдают правила приличия и не шарят остервенело по его телу, кроется в том, что я боюсь разбудить Малинку.

Горский же плевать хотел на любые приличия, поэтому даже не думает останавливаться.

Нет, он не делает ничего предосудительного, даже под тонкую ткань сарафана пробраться не пытается. Но с каждой секундой узоры на моих руках становятся все более чувственными.

Ручейки тока тонкими змейками расползаются по моему телу. Медленно заполняют сосуды и подают питание в сердце, которое, словно давно отправленный в утиль мотор, снова начинает биться. Со скрежетом, страшным жужжанием и шипением, но тем не менее, оно оживает.