Семьдесят пять шагов к смерти

Они! Значит, они! Значит, так! И всё очень всерьез, если они не остановились… Если посягнули… А Михаил не верил, говорил, что это невозможно… А вышло иначе! Они подкараулили Марию, затащили в кусты и ударили по лицу, чтобы предупредить его. А могли не только ударить, могли…

— Маша, успокойся, все в порядке, все позади. Ты — дома, здесь тебя никто не обидит. Я с тобой. Маша, слышишь меня?

Но Маша ничего не слышала. Она была там, среди бандитов, которые зажимали ей рот и выламывали руки. А мимо шли люди… И видели… И всё равно шли мимо, считая это пьяной дракой или просто боясь ввязываться в чужие разборки… И она была одна, и ее ударили… по лицу.

— Игорь, это было так страшно. Они… угрожали. Они сказали… сказали, что в следующий раз… покалечат меня… что сломают руку или разобьют лицо… — Мария зашлась в рыданиях. — Они… они… они могут… Это страшные люди!

Игорь прижимал к себе Марию и молчал. Ему нечего было сказать.

Он не смог, не защитил свою женщину. Не уберег ее. Не встал между нею и этими… подонками. А вернее, это он… это из-за него. Потому что нападение на Марию было очередным предупреждением. Страшным и наглядным. Это была его вина, его разборки, в которых Мария была лишь очередной жертвой.

И его жертвой. Больше даже — его.

— Ну всё, Маша, всё, успокойся. Больше ничего такого не будет. Обещаю тебе. Больше я тебя на шаг от себя не отпущу! Честное слово! Обещаю. Вернее, клянусь!

— Когда это случилось? Где?

— Вчера… Вчера вечером. Недалеко от супермаркета. Маша шла из магазина с покупками. А тут они…

— Мне нужно поговорить с ней.

— Может, не стоит? Она вся на нервах. Плачет чуть не каждую минуту. И если ее спросить…

— Нужно, Игорь, теперь точно нужно! Если они решились, если пошли на такой шаг, то это в корне меняет ситуацию. Это уже не собака… Это больше чем собака!

— А-а, Игорек… Ну-ка повернись. Еще. Что так плохо выглядишь?

— Нормально выгляжу. Как всегда.

— Не скажи… Художника, дорогой мой, не обмануть. У нас глаз наметан. Мы каждую морщиночку, каждый оттеночек… Другое у тебя лицо нынче. Да-с. А ну еще повернись… Вот сюда, к свету. Ушли цвета. Пожухли, как на старом полотне. Серые оттенки появились. Не та кожа, не та! Не высыпаешься, поди? Понимаю… понимаю. И завидую… Нынче я на такие подвиги не отважусь, нет. А в твои годы неделями мог не спать! Днем у мольберта, в порыве творческом, вечером — в пиру хмельном с чаркой и приятелями разлюбезными, ночью — в угаре любовном. И так без передыху. Часок-другой соснуть — за счастье. И ничего — выдюживал. Какие картины писал, какие скульптуры ваял! С какими дамами романы крутил! Таких теперь нет — Клеопатры, львицы египетские! А медовый месяц с моей Саскией? Тогда, кажется, вообще глаз не сомкнул!

— Жену я свою так называл. Саския.