Семь способов засолки душ

И ехать тоже, честно говоря, но спустя час посиделок на кухне и полчаса прощаний Ромина машина сворачивает именно туда. Дорога не расчищена, и они ползут мимо двухэтажных бараков в младенческо-розовой глазури штукатурки. Окна темные, пустые.

— Их расселили, старые дома. Программа реновации, часть уже снесли.

Рома кивает на кирпичную высотку, она блестит стеклянными фасадами, совсем не сочетается с остальным районом. Между опустевших бараков светятся одноэтажные пристройки-магазинчики: продукты и цветы. Как будто на кладбище вдруг затеплилась жизнь.

— Вы же на этой улице жили раньше? — спрашивает Рома. — В каком доме?

Ника указывает на один из бараков, оставшийся позади. Рома оборачивается, всматривается в стекло заднего вида, и Нике хочется сказать, чтобы он смотрел вперед, ведь машина продолжает ехать. После долгой дороги ей не улыбается еще на несколько часов застрять в травмпункте.

— Мне остановиться?

— Нет. Езжай дальше, пожалуйста.

Рома пожимает плечом, да бога ради, мол, не надо волноваться.

— Давно не была в Староалтайске?

Она прикидывает количество лет, проведенных в Омске, проблески нормальной жизни и провалы госпитализаций. В лечебнице годы спрессовываются в один бесконечный день. За ее стенами тоже все однообразно, не имеет цели, смысла, вкуса — ну, почти все.

— С две тысячи седьмого где-то, — отвечает Ника, устав подсчитывать.

— Двенадцать лет? — Рома присвистывает. — Много.

— Возможно.

Молчание.

— Парень есть?

Ника поворачивается к Роме, подняв брови.

— Внезапная смена темы.

— Я не в этом смысле… Просто, ну ты понимаешь, поддерживаю разговор.

— У тебя отлично получается. Нет, парня нет.

— Дети?

— Ты сейчас серьезно?

— Дети могут быть у кого угодно.

— Да, и это печально. Ты знаешь, после чего меня клали в психушку?

Рома кивает. Если он и раздражен, то умело это скрывает.

— Тогда должен понимать, что вопрос говно.

И должен знать о ее семейном положении.

Сама Ника Роминым положением не интересуется. Она отворачивается к окну и смотрит, как снег липнет к боковому зеркалу, забивается в углы, ввинчивается между резиновой прокладкой и стеклом, подбирается к Нике. Деревья пляшут голые в свете фонарей.

— Отец любил лес, знаешь, — говорит она.

выдох третий

Отец любил лес, знаешь. Он мог выйти из дома рано утром и идти по пять, по шесть часов. В ленточном бору он ориентировался прекрасно. Там даже мне все было понятно — просеки и просеки, продольные и поперечные, лесная жизнь, разобранная на неестественные равные участки. Найдешься даже ночью при желании. А в самую непролазную чащу, куда-нибудь в предгорье, он брал с собой компас и иногда сверялся с ним. Потом говорил: надо немного на восток, и шел на солнце, которое выпутывалось из подлеска и поднималось бледной точкой над деревьями.