Секс-няньки по соседству

Мягкие слова Захара пугают даже больше грубых, а невменяемое желание подчиниться любым приказам сводит на нет всю внутреннюю силу и гордость. Унижает достоинство.

Я просто шлюха, жаждущая ни одного, а сразу двух мужчин, что почти все детство были моей опорой. Так низко пала.

Вытаскиваю язык и вздрагиваю, когда слышу парный рык. Губы и кожу лица обжигают густые капли чего-то клейкого, сладко-соленного. Мучительно долго.

Как только все заканчивается, меня развязывают и толкают на твёрдый пол грузовика. Осознание произошедшего острыми иглами в мозг. И больно так в груди. Стыдно. Кажется, уже нет дороги назад.

— В следующий раз будешь думать башкой, а не своей упругой жопой, — слышу напоследок и зажмуриваюсь сильнее, чувствуя, как горячие слезы стекают по моим грязным щекам.

Сглатываю смешанные мужские соки и поджимаю к себе колени. Между ног порочно влажно, но я мотаю головой и думаю, что подобного я не могла ожидать.

Все, что угодно, только не этого. Не так я себе все представляла. И ведь даже к адвокату не пойдешь, ведь я осталась девственницей.

Реву громко, с надрывом, срывая глотку, слышу шум мотора и звуки закрывающейся двери. Приглушенные голоса. Твари! И злоба на них набирает дикие обороты.

Вот так. Осквернили и теперь как скот везут домой. Чтобы как непослушную скотинку запереть дома, до тех пор, пока не начну «бэкать» по первому зову пастухов.

Но. Разве. Я. Ебаная овца?

Разве я могу позволить двум каким-то солдафонам, что потеряли всю совесть, меня сломить? НЕТ.

Катя, возьми себя в руки! Не время распускать сопли на войне.

Да, они сильнее. Физически. Но кто сказал, что я не могу действовать хитростью? Пора уже начать думать головой.

Глава 33

Это решение пришло ко мне внезапно. Щелчком. Я долго размышляла, какой решающий шаг сделать после того унижения, которое они заставили меня перенести. Что-то резкое. Что-то острое. Чтобы раз и навсегда от них избавиться.

Пока я размышляла, ко мне на колени впрыгнула Звёздочка, и я поняла, что совершенно о ней позабыла. Она ластится, скулит, словно чувствуя мое состояние и принимает часть боли на себя. Моя собачка. Даже она более независима, чем я, заключенная в собственном доме. Даже больше в собственной комнате.

Я не выхожу отсюда, не могу даже представить, как смотрю этим уродам в глаза. Ничего не ем, ничего не готовлю. Ворую по ночам конфеты и батончики, чтобы не свалиться в голодный обморок. А парни, походу, устали заказывать пиццу и принялись готовить сами. В комнату иногда забредали запахи гречки и тушенки.

Ну, господи. Может быть омерзительный запах походной еды сподвиг меня на решение об окончательном падении. Иначе свою идею я никак назвать не могу.

Две недели моего самобичевания и саморазрушения прошли не зря.