Себя преодолеть

Стэнли удивляется: «Непонятно! Несколько минут назад прогоняли меня, а сейчас...» И все же он не оглядывается. «Вот вам! Я доказал, доказал!» И вспоминает, как они ненавидели.

«Сила сломала волю этих людей. Что бы мне теперь ни говорили, я знаю: люди почитают сильных. За ними следуют все. — Он усмехнулся. Сжал кулаки. — Даже — за просто сильными!»

Метнулся взгляд серых и очень испуганных глаз.

Виколь поймал Шорта за плечи.

— Что? — На скулах Шорта бегают желваки. — Что?

Виколь тянет его за плечи. Вглядывается в каждую черточку ненавистного лица. Ищет раскаяния.

— Дрянь, вор! — бормочет Стэнли. — Тальк подсунул, эх! Что же вы все молчите и молчите, Шорт? Так невежливо. Куда же вы? — Стэнли Виколь смеется. — Господин Тальк!

Но спина Шорта, мелькнув, пропала в толпе.

И будет жить, и будет видеть

Тебя, скользящую вдали,

Чтоб только злее ненавидеть

Пути постылые земли.

Коммивояжер Беренс послал лифтера за такси и теперь, стоя возле отеля, пытался закурить. Мешал Скутнабб. Он болтался у него на руке и часто икал. Беренс чувствовал, как дышит его маленькая, тщедушная грудь. И с брезгливостью сильного человека удивлялся, какая она хилая и слабая.

— Стойте! — приказал Беренс и поймал Скутнабба за шиворот. Прислонил его к стене и, больше не скрывая своего отвращения, сказал: — Что за свинья!

Критически оглядел сползшего на корточки Скутнабба и покачал головой. «Если б не твои деньги, на что бы ты годился, мешок с костями!» — Беренс рассмеялся. Ему вдруг расхотелось курить, и он сунул сигарету в карман.

Несмотря на полночь, было светло, и потому безлюдные улицы казались особенно тихими.

Скутнабб дремал, свесив голову между колен.

«Мне и не нужно, чтобы он так опьянел, — подумал Беренс. — Сам по скверной привычке напился».

Беренс вспомнил, как пили у него в номере. Скутнабб болтал глупости. Потом тыкал в лицо фотографии голых женщин, хвастая, что они всегда рады с ним переспать. Пачка была толстая. Скутнабб разложил фотографии на столе и водил пальцем по выпуклым линиям грудей и бедер, не скупясь на интимные подробности.

Если бы не дело, ради которого Беренс прилетел из Хельсинки, он вышвырнул бы этого плюгавого типа за дверь.

Человеческую плоть, и особенно свою, Беренс почитал за святыню. Это он, хромой, перекривленный набок парень, слепил из своего искалеченного от рождения тела великолепный образчик мужской мощи и красоты. Именно поэтому обыкновенные гипсовые или бронзовые статуэтки Беренс избегал брать в руки, боясь оскорбить святыню — тело — прикосновением. И вдруг какой-то полумужчина, сутулое, скользкое создание, смеет проделывать подобные штуки!

«Вел я себя, будто лакей, — с горечью думал Беренс. — Разыгрывал рубаху-парня. Тьфу, гадость! — Потянулся снова за сигаретами.