Сделаю больно

Тебя правда нет? Не существует больше. Тась? Как ты могла, девочка? Почему ты тогда одна вышла из дома вечером, почему ты вечно не слушаешься меня?! Я бы все тебе дал, все, что сам имею, разделил бы с тобой. С первого дня, как ты у меня появилась. Мне было для тебя ничего не жаль. Лишь бы ты радовалась и радовала меня. Я построил тебе дом. Ты всегда его хотела. Это все было для тебя, принцесса, все мои усилия, все деньги, время, ресурсы – все для тебя.

Я срываюсь, вот только пить даже не могу. Нет, больше никаких поблажек, Стас. Ты будешь подыхать БЕЗ анестезии.

***

Беременность проходит на удивление стабильно. Меня тошнит, но, пожалуй, это единственное неудобство, которое доставляет мне ребенок. В остальном же я чувствую себя нормально, за исключением болей в спине и страхов будущего.

Мне кажется, оно все время меняется, как карты в колоде перетасовываются, и что выпадет завтра, еще сто раз может измениться.

На третьем триместре Глафира все же находит мне врача, одноклассника ее сына, и я еду в город, натянув маску и замотавшись платком, точно мумия.

Живот у меня все же вырос, но он все равно маленький. Под широкой одеждой почти не видно, и не скажешь даже, что я беременна."

"Глафира сказала, что так бывает иногда, особенно, если девочка там сидит, но я пока не знаю точно, кто у меня будет.

Мне без разницы, если честно, я любому ребенку буду рада. Главное, чтобы он не был похож на своего отца. Никакие черты Стаса в малыше я видеть не хочу. Я решила, что забуду его и никогда не вспомню после рождения ребенка.

Я так себя успокаиваю, потому что думать о том, что Стас тупо заказал мое убийство и хотел, чтобы я умерла, мне уже невыносимо.

– А что вы так замотались, девушка? Как я смотреть вас буду?

Меня принимает главный пластический хирург Петр Андреевич. Ему где-то сорок, высокий, в синем медицинском костюме.

– Я от…

– Знаю. Садитесь. Показывайте, что у вас.

От его напора немного теряюсь, но забираюсь на кушетку. Врач берет кресло и садится напротив.

Осторожно снимаю платок и маску, давя сопротивление и стыд. До этого меня никто не видел такую, кроме Глафиры.

– Не переживайте так. Ну-ка, давайте посмотрим.

Петр Андреевич берет мое лицо и крутит его на свету, прощупывает скулы и особенно область, где у меня рассечена бровь. Долго так смотрит, а потом поджимает губы.

– Где это вас так угораздило?

– Я… в аварию попала.

Он коротко усмехается, а после качает головой.

– Ладно, пусть будет авария. Как скажете.

Поднимается и быстро что-то пишет, а я не знаю, как быть. Он ничего не сказал, не посоветовал даже.

– Петр Андреевич, можно исправить то, что у меня на лице?

– А, вы еще здесь? Я думал, вы уже ушли. После аварии же лежать надо, – сказал холодно, и мне стало стыдно. Он, конечно же, понял, что я вру, и увидел, что меня избили.