После — долго и счастливо

Щурясь в полумраке и потирая шею, она начинает вставать, и на бетонный пол террасы падает и разбивается надвое пустая бутылка из-под вина.

– Прости, – извиняется она и, нагнувшись, пытается собрать осколки.

Я мягко отвожу ее руку и накрываю ее пальцы своими.

– Не трогай. Я сам потом уберу. Давай зайдем в дом. – Я помогаю ей подняться.

– Как… ты здесь… оказался? – Она еле ворочает языком, и я даже подумать боюсь, сколько вина она успела выпить, прежде чем бросила трубку. На кухне я заметил по меньшей мере четыре бутылки.

– Приехал на машине, как же еще?

– Так далеко? Который сейчас час?

Мои глаза скользят по ее телу – телу, прикрытому одной футболкой. Моей футболкой.

Она замечает мой взгляд и принимается одергивать подол, чтобы прикрыть голые бедра.

– Я надеваю ее только… – Запнувшись, она замолкает. – Я надела ее только один раз, – поправляется она, хотя для меня в ее фразе мало смысла.

– Все нормально, я не против, чтобы ты ее носила. Пойдем внутрь.

– Здесь мне нравится больше, – тихо произносит она, уставившись в темноту.

– Здесь слишком холодно. Идем.

Я ловлю ее за руку, но она уворачивается."

"– Хорошо-хорошо. Если хочешь, оставайся на улице. Но я побуду с тобой, – говорю я.

Кивнув, она опирается о перила: ноги дрожат, в лице ни кровинки.

– Что случилось сегодня вечером?

Она молчит, по-прежнему вглядываясь во мрак.

Через несколько секунд поворачивается ко мне.

– Тебе никогда не кажется, что твоя жизнь превратилась в один большой анекдот?

– Да все время, – пожимаю я плечами. Непонятно, к чему приведет этот разговор, но грусть в ее голосе просто ужасна. Даже в темноте видно, как она тлеет в глубине этих сверкающих глаз, которые я так люблю.

– Мне тоже.

– Нет, из нас двоих ты любишь жизнь и умеешь радоваться. Циничный придурок – это я, не ты.

– Знаешь, это довольно утомительно – радоваться.

– Ничего подобного. – Я делаю шаг к ней. – Если ты еще не заметила, я совсем не тяну на какого-нибудь лучащегося счастьем ребенка с картинки, – говорю я, пытаясь поднять ей настроение, и она вознаграждает меня наполовину пьяной, наполовину смущенной улыбкой.

Лучше бы она просто рассказала, что с ней произошло накануне. Не знаю, что я смогу для нее сделать, но это моя вина. Все случившееся – моя вина. Ее несчастье – это мой крест, не ее.

Она поднимает руку, чтобы опереться на деревянные перила, но промахивается и едва не налетает лицом на зонтик над столиком.

Я поддерживаю ее за локоть, и она склоняется ко мне:

– Давай все-таки пойдем в дом. Тебе надо поспать, чтобы выветрилось вино.

– Не помню, как уснула.

– Наверное, это потому, что ты не уснула, а скорее отключилась, – указываю я на осколки бутылки неподалеку.