Счастливая земля

Потом сказал, что, когда я приду в себя, он запишет мои показания. Спешить с этим некуда. Я все еще смотрел в окно. Водитель еле видимой машины неуклюже парковался. Кроньчак спросил, есть ли у меня кто-нибудь, есть ли у меня место, где провести эту ночь. Я молчал. Внизу пробежала стайка подростков. Кроньчак присел рядом со мной, на подоконник.

– Может, мне лучше было бы помолчать, но самое главное, чтоб ты сейчас был среди людей. Я знаю, что такое потеря. Лучше, чем ты думаешь. Мы пройдем через это, парень. С этим можно жить. Улыбаться трудно, а жить можно. Не хочу тебя так оставлять. Шимек, ты меня слышишь? Ты не будешь тут сидеть просто так. Сейчас кто-нибудь придет. Кому мне позвонить? Есть психолог. У тебя есть номер центра помощи в кризис, того, на Валбжиховской? Шимек? Эх, парень, парень…

Его голос зудел, стал неважным, я перестал его слышать. К дому подъехала «Скорая». Собирались зеваки в распахнутых куртках и штанах неопределенного цвета. У них были одинаковые, расплывающиеся лица. Издалека доносились крики старой Владиславы. Завтра я проснусь, и все будет хорошо, сказал я себе. А может быть, и нет. Окно и то, что за окном.

Над Рыкусмыку повисла новая яркая точка. В замке зажегся свет.

8Тело вынесли, я захлопнул дверь. Кто-то стучался. Я тихо сидел в темноте. Я не знаю, что такое тишина. Телефон звонил так долго, что разрядился. Пришел короткий сон, ушел, появилась дрожь. Иногда тени на стенах оживали, принимая силуэт Теклы. Тогда я прятал лицо в ладони.

У меня не было воспоминаний. Меня поразило близнецовое сходство наших дней. Другие люди – о которых я мало что знаю – носят в себе запись первого свидания и первого сексуального опыта, хранят снимки из отпуска. Дети растут на записях с жесткого диска. Возвращаются измены и ссоры. Текла говорила мало и всегда через силу. Сидела перед телевизором. Пробовала вязать на спицах. Говорила о том, как себя сегодня чувствует, задумывалась о том, кем был ее отец и почему Владислава такая, какая она есть. За годы я не заметил даже сгущающейся сети морщин.

Она всегда была бледной и тихой. Много времени проводила под душем, из-за чего мы всегда много платили за воду. Готовила мне вареную курицу с рисом и брокколи. Руки ее при этом дрожали. Говорила, что раз уж я не чувствую вкуса, то могу есть здоровую пищу и тогда проживу немного дольше. Была рада, что я не курю. Всегда избегала дыма.

В этой огромной пустоте, в неприсутствии, вырос скрежет. Раньше его приглушали ее шаги, стоны, бормотание. Давил его звон кастрюль и многочасовой шум воды из душа. Бархатный шелест. За окном огни города зажигались и гасли в недоступной мне последовательности. Я открыл кран в ванной, но это было уже не то же самое. Я хотел уничтожить половину кровати.