Счастливая Россия

Однако так было до недавней поры, теперь правила поменялись.

При сильном хозяине сейчас быть опасно. Большие люди горят, как спички, один за другим. Как в лесу во время сильной грозы: чем выше дерево, тем верней в него жахнет молния. А сгорело дерево, сгорел и прилепившийся к нему подлесок.

В такую эпоху торчать на виду не надо. Живи не под дубом и не под сосной, а где-нибудь в кусточках. Чуть что не так – шмыг в траву. Крупному хищнику за тобой, мелочью, гоняться лень и незачем. Низехонько, зорко, прытко, сторожко – вот как сейчас надо. Состоять не при великом человеке, а на хорошей должности. Девятый отдел – это очень даже неплохо. Тот же синий околыш, та же бордовая книжечка – от граждан тебе страх и уважение. Притом подконтрольный контингент – фабричные директора, завмаги, завсклады, потребкооператоры. Не Кролли с Бахами.

Думалось про новое, значительное. Буду сам по себе, сам своей жизни хозяин.

Это еще надо было осознать. Приобвыкнуть.

Потому и шел пешком, небыстро. Осознавал. И чем больше проникался, тем больше оно нравилось.

Набегался собачонкой на чужой свист – то у Рогачова, черта полоумного, то у Мягкова, ведьмака. А что получил, кроме приличной квартиры? Гастрит желудка и половое расстройство на нервной почве.

Пора начинать жить для себя, а не для дяди. Спокойно. Удобно. Счастливо.

И начинать надо с собственного дома.

Жена встретила Бляхина визгом. Заистерила прямо в прихожей. Десять раз-де ему звонила, на коммутаторе говорили – занят, а в последний раз сказали: «Товарищ Бляхин велел не соединять».

– Кого не соединять? Меня?! Совсем охамел, слизень? Перхоть ты рассыпная!

Филипп молча стоял. Снявши фуражку, водил расчесочкой по волосам.

Потом так же спокойно, ни слова не произнося, прошел коридорчиком в залу – так Ева называла большую комнату.

Жена напирала сзади и всё заходилась криком. Уже до матюков дошла. Била, куда пообиднее – тряпкой обзывала, импотентом и прочее.

Он остановился посередине, где больше места. На руку потихоньку надел накулачник – наркомовский, прихваченный из кабинета.

– Ты что по паркету сапожищами топаешь? Кто за тобой подтирать будет?

Развернулся – хрясь по зубам. От души.

Бухнулась задом об пол, чуть не перекувырнулась. Задрались полы шелкового халата, один тапок слетел. Тут же, правда, села. Глаза выкатила – как две сливы. Разинутый рот щерится дырьями, кровища оттуда так и хлещет. А кричать не закричала. Обмерла.

Филипп для верности добавил. Носком по голенке, где кость. Примерившись, по щиколке. Затем и сапоги не переобул.

Тут уж она заорала. Перевернулась на четвереньки, стала уползать. А он по копчику, да по ребрам.

Ползай не ползай, деваться тебе некуда.

Ева это поняла. Съежилась на полу, закрыла голову руками. Уже не орала, а скулила.