Счастье и тайна

— Не теряйте времени на благодарность. Пожалуйста, уходите, помните, он не должен видеть, как вы выходите из этого дома.

И я ушла. Покидая этот дом, я прошла мимо елей к воротам и в это время пыталась решить, как поступить дальше.

Нет, я не поеду в Глен Хаус. Я поеду в Келли Гранж. Но сначала я зайду в Ревелз — я хотела захватить с собой монашескую рясу. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь еще потом стал сомневаться, не страдаю ли я галлюцинациями.

Обуреваемая волнением, я спешила в Ревелз. Я была уверена, что все, что мне рассказали, — правда. Как я могла сомневаться в словах этой больной женщины? Ее страх говорил сам за себя. Кроме того, теперь, когда я узнала, кто является моим врагом, мне стало понятно, как он действовал и почему. Я вспомнила все с самого начала… когда Фрайди предупреждала нас, что в коридоре кто-то чужой, и просилась ее выпустить. На следующий день она пропала, я пошла искать ее, заблудилась, и домой меня проводил Саймон. Когда мы пришли, доктор Смит был уже у нас дома. Он мог слышать, как Габриел говорил, что собирается попросить для меня теплого молока. Возможно, он увидел, как служанка несет его наверх, и, объяснив ей, что я очень расстроена оттого, что пропала моя собака, он положил мне в молоко таблетку снотворного. Раньше я об этом как-то не задумывалась. Ведь в то трагическое утро никто из нас не мог думать ни о чем, кроме смерти Габриела. Теперь стало ясно, почему я так быстро заснула и спала в ту ночь так крепко.

И потом, ему ведь было так легко приходить к нам в дом и уходить когда ему вздумается, чтобы задернуть занавески у моей кровати, чтобы взять грелку из моей комнаты и повесить мою накидку на перила балкона.

Он мог входить в дом через тайный вход, и, если кто-то встречался ему на лестнице или в холле, у него всегда наготове было какое-нибудь вразумительное объяснение. Он, видите ли, беспокоился о здоровье сэра Мэтью… или Сары… а кроме того, и о моем здоровье тоже, и якобы зашел, чтобы убедиться, что все в порядке."

"А Саймон? Надо было смотреть правде в глаза. Я думаю, что Дамарис с отвращением относилась к тому, чего добивался ее отец, — она совсем не хотела выходить замуж за Люка. И то, что я вначале приняла за любовь между нею и Люком, было просто ее желанием угодить отцу, которого она страшно боялась. А со стороны Люка это было естественным интересом к привлекательной девушке, да еще к такой красавице, как Дамарис. Разумеется, этот интерес со временем становился все сильнее. Но что касается Саймона… здесь было совсем другое дело. Я не верила, что какая-нибудь женщина может устоять перед мужским обаянием Саймона Редверза. Даже я — такая трезвомыслящая и разумная, какой я себя представляла — не могла противиться этому.

Надо постараться не думать о Саймоне.