Сапфировая королева

Ворона… Баронесса неожиданно кое-что вспомнила, и перед ней возникло искаженное обидой лицо того, кого она, изображая горничную, называла Иваном-царевичем. «Виссариона тоже пытались запугать, ворон ему слали, Коршуна убили…»

– Я думаю, – нарушил молчание Половников, – надо еще раз допросить Валевского. Если поляк отнял у Пятирукова ожерелье, а затем убил его…

Но Амалия только отмахнулась.

– Нет, – сказала она, – Валевский тут ни при чем, он не идет на мокрые дела. Скажите, Антон Иванович, вам случайно не известен человек по фамилии или кличке Коршун?

– Известен, – кивнул следователь. – Только, гм, как бы получше выразиться, он не человек уже, а труп.

– Коршун был как-то связан с Хилькевичем? – допытывалась Амалия. – Я имею в виду, до того, как стал трупом?"

"Следователь объяснил, что Коршун исполнял в доме Хилькевича обязанности дворецкого и что лично он, Половников, был сильно удивлен, когда за городом обнаружили его тело. Амалия задумалась.

– А в последнее время… допустим, после моего появления здесь… больше никто из подручных Хилькевича не погиб при странных обстоятельствах?

Половников пристально поглядел на нее.

– Вы полагаете, – наконец проговорил он, – что кто-то убивает людей Хилькевича одного за другим, желая ослабить его позиции, дабы занять его место? Решил использовать ваш приезд и…

– Дело в том, – объяснила Амалия, – что дохлая ворона появляется в нашем деле не первый раз. Один человек уже упоминал прежде, что Хилькевич получал ворону или ворон еще до гибели Пятирукова.

– Это знак, – неожиданно подал голос Рубинштейн.

– Что еще за знак? – повернулась к нему молодая женщина.

– По-моему, он был в ходу у атаманов разбойничьих шаек в прошлом веке, – небрежно ответил Рубинштейн. – Дохлая ворона – предупреждение, что главарю не жить.

Пока баронесса совещалась со следователем и Рубинштейном, в одном из кабинетов управления востроносый молодой полицейский – один из тех, кто ездил вместе с Половниковым, чтобы задержать Пятирукова, – написал короткую записочку и вручил ее одноногому мальчишке-нищему, который полз на костылях мимо полицейского управления. Востроносый полицейский шепнул мальчишке что-то на ухо и сделал значительное лицо. Калека уныло кивнул и продолжил свой путь, но за углом отдал костыли товарищу, встал на обе ноги (откуда взялась вторая, так навсегда и осталось загадкой для истории) и припустил во весь дух. А через двенадцать с половиной минут уже входил во двор дома Виссариона Хилькевича.

Король дна прочитал записку, побурел лицом и велел сейчас же собирать людей. Заложив за спину руки, он расхаживал по большой гостиной, и глаза его горели нехорошим, стальным блеском.