28 сантиметров счастья

Какие-то пометки, цифры… и только последние страницы оказываются с печатью из лаборатории и с текстом про злосчастный пистолет.

— На тебя досье, — коротко отвечает Рустам, — теперь я в курсе, что ты росла не с отцом, а с бабкой. Тебя тупо выслали из дома, когда твой брат родился. Удивился бы, если мне эту папку дали бы до разговора с твоим папашей, но сейчас уже ни хрена удивительного не вижу.

Я поджимаю нервно губы.

— Ты решил проверить, кого берешь в жены?

— Нет. Мне это нахрен не нужно было до сегодня, — хмыкает Рустам, — инициатива хирурга. Он на тебя досье накопал.

— Хирурга? — переспрашиваю я, а Садаев поворачивается ко мне.

— Ты с ним все эти дни каталась, принцесска. Не в курсе, как его называют? — интересуется он, — можешь звать его именно так. Он не обидится.

Я закрываю рот и пожимаю плечом. Я могу звать его и дальше «маньяком». Там привычнее.

— За что его так назвали?

— Операции проводил, пока срок отбывал. На сердце. На печени.

— В тюрьме не нашлось нормальных врачей, кроме заключенного? — скептически вырывается у меня и тут же я ловлю едва заметную усмешку на губах Рустама. Ироничную.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

До меня внезапно доходит истинный смысл его слов. Операции на сердце и на печени…

— Боже, — бормочу я, — ты не боишься держать возле себя такого человека? Он же самый настоящий головорез. Мотал срок за убийство и продолжал убивать в тюрьме. Ты меня оставлял вместе с ним! А если бы он меня решил вскрыть?

— Если я это делал — значит, на это есть основания, — обрывает меня спокойно Рустам. Он заезжает на парковку и глушит машину, — вылезай давай. Хватит болтать.

В лифте я стою позади Садаева, прислонившись к стене, чтобы не тревожить поцарапанные об асфальт ноги. Они еще и гудят после неудобных туфель. Ступни неприятно щиплет — то ли я, все-таки, наступила на стекло, то ли стерла кожу об камни.

В квартиру я захожу медленно, словно пытаясь оттянуть момент, когда мы останемся в ней с Рустамом наедине. У меня с этим местом связаны неприятные и унизительные воспоминания. Как Садаев привязывал меня к шведской стенке и изучал пальцами. Стоит мне только об этом вспомнить, как по позвоночнику скатывается странная волна, заставляя меня содрогнуться. Я тихо выдыхаю неожиданно горячий воздух и замираю недалеко от двери.

Ужасное ощущение. Боль забылась, а все остальное — не очень. И я, какого-то дьявола, зацикливаюсь на этом воспоминании, не в силах его отогнать.