Сантехник. Твоё моё колено

Преподаватели требовали убить Иннокентия прежде, чем он закончит институт. Иначе этот тип вылечит весь город. А мы, доктора психологии, все пойдем водить трамваи, — говорили психотерапевты, с тревогой глядя в будущее.

Чем странней и угрюмей гений, тем он интересней. Женщины липли. Но Раппопорт видел в них лишь ту часть функций математического анализа, чей предел бесконечно стремится к побегу. И чем симпатичней барышня, тем бегство ближе. «Их нельзя удержать, только очаровать, на время», — повторял он.

Мне нравилась грустная концепция Раппопорта. Я бы тоже хотел отказаться от страстей. Он стал бы мне хорошим наставником. Тем более что такие виды любви, как «навек» или «до гроба», в мои планы не входят. То есть, я бы рад, но давайте будем реалистами, она — не для меня. Мне только разлучить Катю с Генрихом, и все. Кто кого бросит — даже не важно. Пусть оба будут счастливы вдали от меня. И друг от друга.

Сейчас Раппопорт доктор психологии, доцент и чего-то еще. С утра преподает, потом съедает в студенческой столовой вкусный шницель — и ну практиковать. Вторая половина его рабочего дня состоит из женских истерик. За двадцать латов в час он объясняет, что несчастье — это норма. У него шикарный кабинет в Институте какой-то там страшной психологии."

"Я пошел к нему. В прекрасном кабинете, на дорогущем кожаном диване рыдала дева. По распухшему носу, по тушевым ручьям было видно, какой выдающийся специалист занимается ее проблемами. Такие синие разводы получаются, только если консультант гений или, наоборот, бесконечный тупица. Я вошел, поздоровался. Пациентка встала, одернула юбочку и вышла. Спина прямая, каблуки грохочут. Кеша проводил ее грустным есенинским взглядом. Он сидел за пустым столом, подперев голову рукой.

— Почему я не пошел в сварщики? — спросил он. — Сосед варит двадцать стыков в день. Зарабатывает столько же, но никто не посвящает ему предсмертных записок. Его не зовут отравителем. Вот, почитай.

Он протянул листок. Написано было аккуратно, с завиточками:

Ты выбросил меня из каменного сердца,Замерзла говорливых чувств вода,Захлопнулась невидимая дверца —Я для тебя пропала навсегда.Меня теперь не встретишь на дорогеИ не услышишь нежный мой «Привет!».И пусть на свете женщин очень много.Таких, как я, с тобою больше нет.Мои слова тобою позабыты.Я в подсознании твоем всего лишь тень.Моя любовь — разбитое корыто,И дольше года длится каждый день.Прощай. Навек твоя, Елизавета.— Ловко же она скрестила Пушкина с Пастернаком. На музыку уже положили?

— Это элегия. Музыки не надо.

— За грамотность пятерка.

— Она хорошая, — сказал Кеша.

— Да кто б сомневался. Чуть-чуть несовершеннолетняя. Если тебя сейчас не посадят, то однажды она родит тебе маленького кривого мозгоправчика.

— Она мой пациент.