Жена самурая (СИ)

Несколько раз ей даже пришлось осуществить правосудие: в сопровождении Масато-сана, Мамору и нескольких солдат она навещала деревни, из которых пришли вести о совершенных проступках, и назначала наказания для провинившихся. Мисаки рассказала ей, что Кенджи-сама или Такеши-сама занимались подобными вещами лишь в редких случаях, когда провинность была столь серьезной, что без вмешательства господина обойтись было нельзя. В остальном же правосудие осуществляли старосты.

Но сейчас шла война, и малейшее послабление могло обернуться большой проблемой. Да и крестьянам следовало напомнить, что над ними все еще есть власть клана Минамото, что у них есть госпожа.

Наоми претило приговаривать людей к отрубанию рук — за воровство — или головы — за предательство, но иного ей не оставалось. Помогала мысль, что Кенджи-сама, верно, ждет от нее стойкости и решительности, ждет, что она справится с ведением дел поместья и управлением деревнями.

Она не собиралась его подводить. И потому старалась.

Старалась походить на Минамото чуть больше, чем на самом деле. Старалась вести себя как Минамото. Поступать так, как поступил бы Кенджи-сама… или Такеши.

Хотя вспоминать его Наоми зареклась.

Постепенно она привыкла и к своим новым обязанностям, и к одиночеству, перестав обращать внимание на стремительный бег времени. Отметками ей служили не дни или недели, а послания — от Кенджи-самы или Яшамару-сана. Они приходили редко, и каждое Наоми разворачивала с замиранием сердца, боясь прочесть горестные вести.

Но Боги были милостивы к ней. И к тем, за кого болела ее душа.

Если послание долго не приходило, то отражение своего тоскливого взгляда Наоми видела в глазах Мамору и Мисаки, без меры переживавших об отце. В нервозности Такуми-сана, отчаянно старавшегося казаться невозмутимым. В затихавших разговорах воинов.

Ожидание порой могло быть до крайности болезненным.

Однажды утром Наоми проснулась и, подойдя к окну, обнаружила на деревьях яркую зеленую листву. Теплое солнце светило ей в глаза, а в воздухе сладко пахло вишней.

Начинался май.

***

Приложив к лицу смоченную в прохладной воде тряпицу, Наоми стерла выступившую испарину. Жара под конец весны стояла невыносимая, и большую часть дня она задыхалась от нехватки свежего воздуха и покрывалась потом. Ночью становилось легче, но ненамного.

Наоми одернула задравшийся хададзюбан, чтобы тот прикрыл ей коленки. Она сидела на полу у распахнутого настежь окна, пережидая очередной приступ тошноты. Не следовало ей есть позавчера на ужин рыбу — после месяца, проведенном на одном лишь рисе, ее организм не усвоил непривычную пищу.

Рядом с ней валялся раскрытый свиток — послание от Кенджи-самы, доставленное утром одним из солдат.